А. А. Гусейнов

Красно поле рожью, а речь ложью [1]

// Новая Россия (Воскресенье). 1995. № 2.


Какая замечательная пословица! Замечательная тем, что она так определенно ставит красоту выше добродетели, утверждает приоритет эстетического взгляда на мир. При желании представить себе ее появление на свет воображение рисует картину урожайного ржаного поля, на краю которого в страдную пору уселись кругом уставшие жнецы и слушают расслабляющие рассказы местного златоуста, его веселые, невероятные и всегда складные истории. Вот один из слушателей, с трудом останавливая хохот, переходящий в кашель, говорит: «Ну и силен же ты врать, братец». Сидящий рядом товарищ замечает: «Пусть врет. Красно поле рожью, а речь ложью». Живое наполнение пословицы может быть, конечно, самым разнообразным, но в любом случае за ней стоит человеческая потребность приукрасить действительность, доделать, досочинять ее, дотянуть до складной речи. За ней – примиряющий строй души, который не приемлет общих моральных критериев и склонен оценивать людей и события по их собственным индивидуальным меркам. Здесь даже точней было бы говорить не об оценивании людей и событий, а об их понимании и определении. Считается, что красота перебивает порок. Или как поется в песне: «а я в ответ на твой обман найду еще кудрявее».

Но так ли уж безобидно сведение моральных оценок к эстетическим и перестает ли ложь быть ложью, даже если она становится украшением речи?

Немотивированный обман

Говорят, со стороны виднее. В истинности этого утверждения мне пришлось убедиться в беседе с одним немецким коллегой – профессором моральной философии. «Я заметил, – сказал тот в минуту откровенности, – что российские коллеги имеют совершенно странную привычку обманывать без нужды, без видимой пользы для себя. К примеру, наш общий друг Б., которого, как вы знаете, я высоко ценю и стараюсь опекать здесь, в Германии, где он проходит научную стажировку. Мы с ним договорились, что он напишет благодарственное письмо в фонд, который выделил для него стипендию. По прошествии некоторого времени я спрашиваю его, написал ли он письмо. Он мог вообще его не писать, формально он не был обязан делать этого. Мог написать позже. Да и спросил я о письме из вежливости, чтобы продемонстрировать свое участие в его делах. Словом, совершенно спокойная светская ситуация, допускавшая любой возможный ответ. Во всяком случае ответы типа «знаете ли, никак не соберусь», «нет, пока не написал, но я преполагаю в течение месяца написать», «а стоит ли вообще писать?» были бы вполне органичны. Однако друг наш ответил просто «да». А чуть позднее я, впрочем, совершенно случайно, установил, что это не так. Он сказал неправду. Почему он так поступил? Аналогичный опыт был у меня с двумя другими коллегами. Пожалуй, расскажу еще об одном случае. Профессор Т., который уже несколько лет работает в нашей стране по контракту, пожелал выступить в нашем университете с лекцией. Нам это тоже было интересно. Мы быстро пришли к согласию относительно темы, аудитории, сроков. Словом, договорились. Однако за несколько дней перед лекцией он звонит мне и извиняется, что не может приехать по состоянию здоровья. Что же поделаешь, болезнь – это судьба. Я пожелал ему здоровья и выразил надежду на более благоприятное стечение обстоятельств в будущем. Каково же было мое удивление, когда я узнал позднее, что именно в то самое время, когда он не смог приехать к нам «по болезни», он выступал с лекциями в другом немецком университете! Удивительное дело, почему он назначил лекции на одно и то же время в разных городах, – заметил мой лукавый собеседник и добавил, – он же все-таки не Пифагор, который, согласно легенде, мог в одно и то же время быть в двух разных местах. А если уж так случилось, то почему прямо не сказал об этом, чтобы совместно найти какое-то разумное решение? Странно. Размышляя над этими случаями (был еще один, которым я уж не буду вас утомлять), я стал склоняться к выводу: может быть, это не индивидуальная особенность тех конкретных лиц, с которыми мне пришлось иметь дело, а социально типологическая черта? Что это за феномен бескорыстного обмана? Откуда такое легкое отношение к обману? Зачем обманывать там, где можно этого не делать? Как вы думаете?»

Не зная, что ответить, я решил отшутиться, заявив: «Я ведь тоже из России. И если речь идет о социально типологической черте, то логично предположить, что мне она присуща в такой же мере. А если так, то, согласитесь, на роль эксперта я не гожусь. Вам, господин профессор, пришлось бы тогда решать парадокс лжеца». Проницательный коллега рассмеялся, вполне оценив мое вынужденное остроумие, но, похоже, жалеть меня не собирался. «Тем с большим интересом я послушаю ваше объяснение. Ведь парадоксы – самая изысканная пища для философа», – сказал он.

Тогда я предложил объяснение, отталкивающееся от одного из эпизодов «Исповеди» Жан-Жака Руссо. Руссо рассказывает о случае, когда он юношей украл ленту с серебром. Прилюдно призванный к ответу за совершенный им проступок, стыдясь признаться в этом, он свалил вину на девушку, которую любил и которой собирался подарить ту злополучную ленту. Он солгал из-за чувства стыда. «Стыд был единственной причиной моего бесстыдства», – писал впоследствии Руссо, который оказался на всю жизнь травмирован этой подлостью. Есть такого рода обман, который инициируется мотивами, очень похожими на моральные. «Обратите внимание, – продолжал я, обращаясь к собеседнику, – и в ваших случаях коллеги обманули для того, чтобы лучше выглядеть в ваших глазах. В фактическом смысле, конечно, они обманывали, но в то же время они по-своему демонстрировали уважение к вам. Если вы скажете, что это очень странная форма демонстрации уважения, то мне будет трудно оспорить такое утверждение», – заключил я свое объяснение. Оно было, конечно, абстрактным и по отношению к своим соотечественникам очень щадящим. Да и вообще это нельзя назвать объяснением. Я лишь подтвердил, что в обоих случаях речь шла о хорошей мине при плохой игре. А вопрос состоял в ином – почему мы так легко загоняем себя в ситуации, когда приличие приходится оплачивать неправдой?

Вопрос, поставленный проницательным коллегой, стал занимать меня. Наблюдая уже пристрастным взглядом за собой и окружающими, перебирая жизненные впечатления, я установил поразительную точность сделанного немецким профессором наблюдения. Действительно, обман – и именно обман как бы на пустом месте, без давления обстоятельств, без желания извлечь особую пользу, обман из-за любви к искусству, словом, просто обман – вошел в наши нравы, стал своего рода неписаной нормой. Почти естественным состоянием. Мне вспомнился случай с товарищем, который находился в Москве в командировке. Однажды он звонил домой жене из моей квартиры и на вопрос, откуда он говорит, ответил, что из гостиницы. А другой раз, разговаривая с ней же, но уже из гостиницы, на тот же вопрос, откуда он говорит, ответил, что из моей квартиры. Эпизод этот анекдотичный, но по-своему показательный.

Обман вмонтирован в нашу общественную коммуникацию. Разве не имеют всеобщего характера ухищрения с телефонами («скажи, что меня нет дома», «я вам звонил, у вас было занято»)? Или объяснения, которые даются в связи с разного рода опозданиями («долго автобуса не было», «срочно вызвали по неотложному делу»)? И так на каждом шагу. Мы, даже разговаривая друг с другом, решаем дополнительные, находящиеся «за кадром» задачи, объем которых намного превышает интеллектуальные нагрузки, вытекающие из непосредственного смысла произносимых слов и предложений. Мы стремимся понять, что говорит собеседник, но еще больше мы заняты тем, чтобы расшифровать, что он скрывает; одновременно с этим мы лихорадочно в голове прокручиваем собственные события, прикидывая, как их переиначить, чтобы не попасть впросак и дать приличествующее складывающейся ситуации объяснение. Так, во время беседы с немецким профессором я прикидывал в уме, а не допустил ли я сам в общении с ним что-либо подобное тем случаям, о которых он мне рассказывал. Не относился ли третий из них как раз ко мне? И не по этой ли причине мой собеседник оставил его за кадром?

Откуда эта черта, которую и определить-то трудно? Неужели в наших культурных генах закодирована психология подследственного, – психология упреждающего недоверия и настороженности? Не хочется упрощать сложный феномен обмана. Но и мистифицировать его, целиком загонять в иррациональные глубины истории и человеческой психологии – тоже не лучшее решение. Попытаемся, однако, предварительно рассмотреть, что представляет собой правдивость как норма.

Существует ли ложь во благо?

Правдивость является добродетелью человека, а говорить правду – его нравственной обязанностью. Никто, кажется, не сомневается в этих моральных истинах. Мало кто, однако, задумывается над тем, что в такой общей и позитивной формулировке они не могут стать практически работающими нормами. Во-первых, чтобы быть действенными, моральные нормы должны иметь форму запретов – говорить о том, чего не надо делать. Человек становится моральным существом в той мере, в какой осознает степень собственного несовершенства. Моральные заповеди фиксируют несоответствие идеалу. Их назначение – не льстить человеку, а укорять его. Во-вторых, вменять человеку в обязанность говорить правду – значит признавать, что он знает правду и что сама правда зависит от его воли. В-третьих, если бы долгом человека было выговаривать все, что он считает правдой, независимо от того, есть ли в том необходимость и желает ли кто-либо его выслушивать, то нам пришлось бы безответственных болтунов считать морально совершенными людьми.

Нормативно обязывающий смысл может иметь только запрет на неправду (обман, ложь). При этом следует учесть, что не говорить правду и говорить неправду – разные вещи. Умалчивать о чем-то – не значит быть лживым: скрывая в дружеском общении свое плохое самочувствие, человек не совершает порочного поступка. Ложью мы называем намеренное искажение истины. Студент, отвечая на экзамене, также может исказить истину (спутать имена, даты). Здесь нет соответствующего намерения. Далее, неправда – не просто намеренное искажение истины, это еще и неверное показание. Она обнаруживается в ситуации, когда от человека требуется свидетельствовать истину, чтобы установить справедливость. Это очень важный момент, показывающий, что норма правдивости с самого начала была связана с практикой правосудия. Именно правосудная деятельность задает критерии, позволяющие объективно удостоверить обман.

«Не произноси против своего ближнего ложного свидетельства» (Ис. 20:16) – сказано в десятисловии Моисея. Не лжесвидетельствуй! Это и есть самая древняя и фундаментальная формула, касающаяся интересующего нас предмета. Нравственное требование правдивости приобретает строгость и практическую действенность в форме табуирования обмана. Хочешь быть правдивым – избегай лжи.

Запрет на лжесвидетельство – общепризнанная этико-правовая норма. Но насколько она является безусловной? Всегда ли человек обязан свидетельствовать истину, быть правдивым в своих показаниях? Допустимо ли прибегать к обману, чтобы избежать очевидного злодейства по отношению к себе и своим близким? Существует ли право на ложь? Может ли она быть использована во благо, подобно тому как медицина использует яд в целях лечения? Острота, внутренняя напряженность этих вопросов самоочевидна. Моисей запрещал лжесвидетельствовать перед лицом господа. Иисус Христос расширил эту заповедь, сказав: «Не клянись вовсе» (Мф. 5:34). Тем самым он лишал человека права на обман. «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5:37).

Ложь во спасение невозможна. Никогда. Ни при каких условиях. Это хитрая уловка сатаны. Именно в такой безусловной форме норма правдивости была заимствована философской этикой. Если вас схватили разбойники, а потом отпустили на волю, взяв предварительно с вас слово, что вы заплатите им выкуп, то связаны ли вы этим словом? Несомненно – считает Монтень, приводящий этот пример [2]. Еще более категоричен Кант. Злоумышленник ищет вашего друга, чтобы убить его, и он спрашивает вас, не скрывается ли этот друг в вашем доме. Даже в этой ситуации солгать – солгать разбойнику, чтобы спасти жизнь друга! – означает совершить преступление. Если даже ложь в данном случае не является несправедливостью по отношению к конкретному злоумышленнику, она, считает Кант, будет несомненной несправедливостью по отношению ко всему человечеству. Солгав, человек подрывает вообще веру к показаниям, свидетельствам и тем самым наносит удар по самому источнику права. Солгав, независимо от того, в какой ситуации он это делал, человек утверждает право на ложь. В маленькой заметке Канта с характерным названием «О мнимом праве лгать из человеколюбия» мы читаем: «Правдивость в показаниях, которых никак нельзя избежать, есть формальный долг человека по отношению ко всякому, как бы ни был велик вред, который произойдет отсюда для него или для кого другого» [3].

Безусловный запрет на ложное показание – позиция не только этически последовательная. Она считается также практически более предпочтительной. Человек – не бог, он не может знать всей совокупности причин и обстоятельств, в том числе случайных, которые определяют исход событий, он может безошибочно решить, когда ложь является ложью, а когда она может быть использована во благо. Поэтому простое благоразумие требует того, чтобы неукоснительно следовать правилу.

Справедливость требует признать, что некоторые философы, как, например, Шопенгауэр, были снисходительнее к людям и, осуждая ложь в целом, допускали ее для отдельных случаев, наподобие того, как допускается применение оружия в ситуациях необходимой обороны. Тем не менее, превалировал в философии взгляд, согласно которому у человека нет права на ложь. Она находится под абсолютным запретом. Так называемая святая ложь, ложь во имя человеколюбия и справедливости не поддается рационально аргументированному обоснованию. Эта истина не опровергается реальными фактами обмана. Но и не опровергает их. Логика и здравый смысл образуют как бы два несоприкасающихся друг с другом уровня нравственного бытия. И реальным людям не остается ничего иного, как предаваться обману, не имея на то философской санкции.

Жизнь не умещается в силлогизмы этики. Люди часто логикой обстоятельств вынуждены прибегать к обману. «Даже сама невинность не сумела бы, живя среди нас, обойтись без притворства и вести дела, не прибегая ко лжи» [4], – можем мы повторить вслед за Монтенем. Из всего эмпирического многообразия обмана особый интерес представляют ее легальные формы. Речь идет о таких отступлениях от нормы «не лги», которые санкционированы общественным мнением. Они не просто считаются допустимыми и извинительными. В известном смысле они являются обязанностью, которая оправдывается тем или иным общественным интересом. Типичный пример – норма, предписывающая врачам скрывать от больных смертельный диагноз. Такая норма действует не во всех странах. Не существует аргументов, которые бы однозначно доказывали нравственно-психологическую и медицинскую оправданность такого поведения врачей. Это – скорее традиция. Если понимать под обманом намеренное искажение истины с целью ввести в заблуждение другого человека, то врач, скрывающий от пациента диагноз, несомненно обманывает его.

Законные обманы, санкционированые общественным мнением, обычаями, юридическими установлениями, – вещь вполне привычная. Это – такого рода обманы, с которых по общему уговору снимается заклятие. И они уже как бы не считаются более обманами. Они не губительны для общественной жизни, поскольку речь идет о четко обозначенных общественно-контролируемых отступлениях от нравственного принципа.

Обман выступает в собственном обличье одного из самых отвратительных и опасных пороков тогда, когда он не поддается локализации в качестве легального (разрешенного) обмана, разлит по всей общественной поверхности, когда он выступает в обличье правдивости и практикуется без того, чтобы быть тяжелой нагрузкой на совесть. Исключения подтверждают правило. До тех пор, пока они остаются исключениями. Но если их становится много и они уже не поддаются учету, то исключением становится само правило.

Политическое лицемерие

Вернемся с высот теории на российскую почву, чтобы узнать, не стало ли в нашем случае правило исключением. Норма правдивости, как уже отмечалось, с самого начала была связана с практикой правосудия. Вопросы о том, сколько свидетелей должны засвидетельствовать факт, чтобы он был признан истинным, какого наказания заслуживает лжесвидетель и т.п., имеют такое же важное значение для воспитания правдивости, как и божественный статус. Особенность развития нашей страны состояла и состоит в том, что импульсы правдивости, идущие из политико-правовой среды, были крайне слабыми. А очень часто и вовсе отрицательными. Та бытовая, повседневная, на первый взгляд как будто бы даже немотивированная ложь, о которой мы говорили, может быть соотнесена с внутренней фальшью в государственно-политической сфере. У интересующего нас феномена есть не только своя психология, но и своя социология.

Большевистское руководство страны, принимая то или иное решение, всегда решало две разные задачи: во-первых, что делать, и, во-вторых, что сказать (как, в какой форме, с какой полнотой информировать о принимаемом решении членов партии, граждан, мировую общественность и информировать ли вообще). Сейчас стали известны документы, из которых явствует, что вожди революции в годы гражданской войны давали указание так организовать расстрелы заложников, чтобы их можно было свалить на белые войска. В первые месяцы Великой Отечественной войны, когда советские войска терпели сокрушительное поражение и враг оказался перед Москвой, выходили информационные киновыпуски, показывающие, как мужественные красноармейцы наносили поражение фашистским войскам. Еще один показательный пример такого же рода, который приходит в голову. В 1963 году после проведенного Н.С.Хрущевым «временного» повышения цен на ряд продуктов в городе Новочеркасске произошли протестующие манифестации рабочих, которые были подавлены самым беспощадным и кровавым образом. Об этом событии официально не было сообщено ни слова. Однако через некоторое время партийный официоз газета «Правда» назвала Новочеркасск среди тех городов, трудящиеся которых особенно горячо поддержали мероприятия партии по повышению цен.

Это разграничение двух пластов политического поведения – самих действий и их интерпретации – имело совершенно определенный вектор: если логика действий определялась чувством реализма и целесообразностью, то их интерпретация не должна была выходить за рамки догм, согласно которым марксистская идеология является самой передовой, социализм развивается от успеха к успеху, народ горячо любит партию и поддерживает ее политику и т.п.. Разумеется, приукрашивание собственных действий не является изобретением большевиков. Оно свойственно любой власти, любому обществу, как, впрочем, и любому человеку. Однако такое нарочитое, абсолютно не считающееся с реальностью приукрашивание, которое практиковалось советской властью, – явление по-своему уникальное и, быть может, единственное в своем роде. Достаточно сказать, что даже такие вековечные и массовые общественные пороки, как воровство или пьянство, интерпретировались в качестве пережитков прошлого и следствия внешнего буржуазного воздействия.

Идеологическая предзаданность официального общественного сознания превращала страну в поле чудес, где всякое поражение оборачивается победой, глупость – мудростью, зло – добром, а люди зачаровываются таким странным образом, что они не говорят о том, что видят, а видят то, о чем им говорят. Бывает, что жены считают своих мужей-неудачников гениями и как раз в их неудачах и очевидной заурядности усматривают несомненное свидетельство их гения; еще чаще матери склонны боготворить своих детей. Ослепляться могут, однако, не только индивиды, но и целые общества. Для советской системы была характерна очень высокая, предельная степень ослепления.

«Но что такое правда? Можно и говоря правду солгать и обманывая – сказать правду», – читаем мы в одном из интервью А.Н.Яковлева, человека, волей судьбы и собственной гибкости оказавшегося официальным идеологом и коммунизма и антикоммунизма. Нужно быть благодарным ему за это прямое суждение. Вряд ли можно найти более точную формулу, выражающую позицию большевизма по данному вопросу. Я хочу спросить господина товарища Яковлева только об одном: если правда и ложь так перепутаны, что можно лгать, говоря правду, и можно говорить правду, обманывая, – кто тот сверхчеловек, то существо, которому дано отделить одно от другого и кто сам находится по ту сторону правды и обмана? Согласитесь: это может быть или бог или отпетый циник. Вы предлагаете какой-то иной критерий помимо правды и лжи. Вы по сути дела ставите целесообразность выше морали. Когда волк хочет кушать, ягненок всегда виноват. Я это понимаю. Единственное, чего я добиваюсь от нашего Талейрана от идеологии – признать этот факт.

Неверно думать, будто с крахом коммунизма общество оказалось расколдованным. Если брать степень расхождения официальной интерпретации государственной политики и ее реального смысла, то духовная ситуация при всей обретенной свободе слова остается такой же фальшивой и лицемерной, какой она была в период жесткой идеологической монополии. Достаточно сказать, что ориентация на общечеловеческие ценности и «возвращение» в цивилизацию обернулось национальной катастрофой, разрушением государства, введение рыночных отношений – экономическим хаосом, возвратом к доисторическому бартеру, реформирование социализма – его целенаправленным разрушением. Изменились формы и механизмы трансляции обмана и самообмана в обществе, но не общая атмосфера лжи. В чем-то ситуация стала еще более безнадежной, ибо к большой лжи, инспирируемой идеологическими догмами, добавилось высвеченное гласностью мелкое жульничество государственных деятелей. Чего стоят, например, жалкие ухищрения бывшего союзного президента, нарочито путавшего факты и даты, чтобы снять с себя ответственность за определенные события, или безответственность нынешнего российского президента, который сегодня может утверждать одно, а на следующий день нечто совершенно противоположное, который может дать вполне конкретное, легко проверяемое обещание и не выполнить его, не считая себя при этом обязанным хоть как-то объясниться.

Речь идет, конечно, не о президентах, хотя их пример показателен. Более важен вопрос о политической традиции и культуре (точнее сказать: бескультурье), по логике которой властвующая элита не несет никакой ответственности за свои обещания и может с такой легкостью отказаться от своих слов, что сама лживость публичного поведения становится условием успешной карьеры.

Словом, атмосфера нашей публичной жизни была и остается атмосферой лжи, обмана и самообмана, притом в такой степени, что именно ложь, обман и самообман являются позитивным состоянием, нормой существования. И, разумеется, разлитый на поверхности общества яд проникает также в его ткани – повседневные привычки, быт, нравы, психологические структуры поведения. Если когда-нибудь социолог воспроизведет механизмы и конкретные формы идеологической алхимии советско-российского общества, а психолог – идеологической алхимии советско-российского человека, то эти две схемы вряд ли полностью наложатся одна на другую. Однако с большой вероятностью можно предположить, что между ними будет большая степень подобия. Когда человек попадает под дождь, то он мокнет. Если он оказывается под дождем долгое время, то промокает до нитки.

Если, например, упоминавшиеся моим немецким коллегой «странные» факты рассматривать с социологической точки зрения, сквозь призму российских общественных стандартов, то они выглядят житейски разумными, вполне адаптивными формами поведения. Понятна позиция молодого стажера, ибо, будучи нормальным русским человеком, он воспитан в убеждении, что от начальства и от официальных органов надо держаться подальше. Не таким уж диким является и поступок профессора, договорившегося о лекциях с двумя разными университетами на одно и то же время – он привык к тому, что такого рода уговоры чаще всего срываются.

Никакие ссылки на объективную среду не могут служить оправданием индивидуальных пороков. Человек может и имеет обязанность сохранять нравственное достоинство в любых обстоятельствах. И тем не менее, возвращаясь к подмеченной немецким коллегой социально-типологической черте, следует сказать: при сопоставлении деформированности поведения индивидов с мерой лживости политической среды их обитания приходится удивляться не столько тому, что им свойственна склонность к обману, сколько тому, что она не разъела окончательно их души.

Культура честности

Нравственный опыт России в одном пункте существенно отличается от нравственного опыта Запада. В западных странах нравственные стандарты политико-правовой сферы принципиально выше повседневнобытовой морали, этика анонимно-гражданских отношений довлеет над этикой дружеского общения. В системе нравственных ценностей здесь на первом месте стоят справедливость и вся совокупность сопряженных с ней норм, включая честность. Гарантией их воспроизводства является эффективно функционирующая юридическая практика. Нравственность понимается не столько как образ мыслей, сколько как совокупность общественных поступков. В рамках русской культуры нравственность – это прежде всего добродетели, душевные качества человека, и реализуется она по преимуществу в сфере непосредственно-личностного общения. Милосердие, сострадание, «дружественное участие» в ней явно превалирует над справедливостью, ответственностью, долгом. Более того, здесь нормы справедливости поддерживаются больше человеческой душевностью, чем правосудной практикой. Их гарантией являются не закрытые глаза Фемиды, а живое сострадание чужой боли. С известным огрублением можно сказать: в том, что касается справедливости, западная этика совпадает с правом, для нее важно доказать преступление и наказать преступника; русская же этика остается автономной, для нее более существенно понять преступление и простить преступника.

Политологи говорят, что указы президента России выполняются на десять процентов. С некоторой условностью эту цифру можно рассматривать в качестве индекса правдивости политической, государственно-правовой сферы жизни страны. В ней, в этой сфере, ложь самым очевидным образом превалирует над правдой. Задумаемся теперь над вопросом: каков аналогичный индекс правдивости личных, бытовых, дружеских отношений? Я думаю, он намного больше десяти процентов. Мера обязательности россиянина, его верность слову явно возрастает по мере перехода от официальных отношений к неофициальным, производственных – к личным, анонимных – к непосредственным, гражданских – к личным. Именно этим в значительной степени объясняется относительная устойчивость общественных отношений в условиях политического хаоса и государственной деструкции.

Часто говорят: Россия сильна нравственным началом. Мы не будем оспаривать это утверждение тогда, когда оно исходит от чужестранцев. Но самим нам вряд ли стоит настаивать на нем. Верней будет сказать, что нравственное начало в России обнаруживается иначе, чем в других странах. Это хорошо видно на рассматриваемом примере правдивости, которая крайне слабо укоренена в юридической сфере. По этой причине она не формализована, ситуативно окрашена, для ее распознавания нужны не столько логика, сколько вкус и такт.

Правдивость, как и всякое нравственное явление, уходит корнями в человеческое сердце, неисчерпаемые глубины совести. Но без опоры на внешние, клишированные схемы обычного и писаного права, точно описывающего и строго карающего лжесвидетельство, она не трансформируется в строгие формы (как, например, верность слову), которые приобретают самоценный смысл. Она остается детски-наивной, неустойчивой и на фоне юридической стерильности отношений будет восприниматься в лучшем случае как нравственная неряшливость.

Как уже подчеркивалось, одним из решающих источников и средоточий лжи в России является политическая среда, прежде всего сфера официальной политики. Одна из причин этого заключается в том, что общественное сознание не выработало адекватных представлений о честности в политике, допускает при оценке политиков ту же снисходительность, беспечность, эстетическую всеядность, которые обычно практикуются в повседневно-бытовой области. Такое смещение критериев оценок совершенно недопустимо. Современная цивилизованная политика невозможна без жестких, формализованных критериев определения честности, применяемых с методичностью бездушной машины. В отличие от общего нравственного отношения к людям, которое основывается на доверительности, особое отношение общества к политикам заключается в том, чтобы держать их под постоянным подозрением.

Морализировать – плохо. Морализировать по поводу морали – плохо вдвойне. Мне не хотелось бы выступать в роли обличителя общественных пороков. И еще меньше хочется быть адвокатом этической инфантильности и неряшливости. Пафос моих рассуждений иной – понять, что нравственность в российском исполнении индивидуализирована, замкнута на личность и ситуацию, что она слабо кодифицирована, формализована. В этом заключается ее особенность, с которой надо считаться, но которую нельзя абсолютизировать. Надо идти дальше и мораль сердца дополнять (не заменять, а именно дополнять!) моралью ответственных поступков, мораль внутренней свободы – моралью сдержанности и внешней дисциплины. Ведь есть своя прелесть в детском лепете, но народ, как и человек, не может всегда оставаться в младенческом возрасте.

 

 


[1] «Красно поле рожью, а речь ложью» – журнал «Новая Россия», № 2 за 1995 год, с. 132-135. Толчком к статье послужила реальная беседа с немецким коллегой.

[2] Монтень. О полезном и честном. Опыты. Книга III. М., Наука. 1979. С. 16.

[3] Кант И. Трактаты и письма. М., 1980. С. 293.

[4] Монтень. Указ. соч. С. 10.