А. А. Гусейнов

Обсуждение книги Т.И. Ойзермана «Марксизм и утопизм»

// Вопросы философии. 2004. № 2. С. 50–52.


Обсуждаемая нами работа академика Т.И.Ойзермана, на мой взгляд, прямо продолжает его предшествующее исследование «Философия как история философии». В том исследовании он обосновал идею, согласно которой философия принципиально плюралистична. Он показал, что нет одной единственно истинной философии. Есть множество различных философий, которые не поддаются сопоставлению и ранжированию по критерию истины. Каждая из них в этом смысле равна самой себе. Такое положение дел на первый взгляд свидетельствует о том, что многообразные философские учения, по крайней мере, в тех случаях, когда они дают различные ответы на одни и те же вопросы, бьют мимо цели. Это было бы верно, если бы мы заранее знали, куда они целятся. В действительности предмет философии не дан до самой философии. Философия сама определяет свой предмет и в этом смысле, если продолжить наше сравнение, она не может промахнуться. Она туда и целится, куда попадает. Ойзерман не просто обратил наше внимание на очевидный факт многообразия философии, он поднял его на теоретическую высоту, показав, что плюрализм учений является специфическим признаком философского познания подобно тому, как возникновение новых дисциплин и направлений исследования представляет собой форму прогресса научного познания природы и общества.

В новой работе Ойзерман на примере и в связи с анализом марксистской философии продолжает исследование особенностей философского познания. В частности, он говорит о том, что классические (домарксовские) философские учения имели характер законченных систем, каждая из которых претендовала на завершенную (абсолютную) истину. Это – очень важное дополнение к идее философского плюрализма. Оказывается: философия существовала не просто как множество философий, а как такое множество, каждая из которых считала себя единственно истинной. Философия – особенное царство, в котором все подданные также являются царями. Эту черту – склонность к законченным системам – можно было бы назвать догматизмом философии. Не помню, пользуется ли в данном контексте этим словом сам Ойзерман, но оно, по моему мнению, точно отражает его мысль. Придавая своему содержанию форму системы, философия заявляет себя именно в качестве догмы. Ойзерман считает, что это – особенность философских учений прошлого, которая вполне обоснованно и справедливо была подвергнута резкой критике марксизмом. Наиболее удачным и развернутым примером такой критики является анализ противоречия между не допускающим завершенности диалектическим методом и завершенной консервативной системой в философии Гегеля. Марксизм, однако, сам впал в такой же догматизм, за который он критиковал философов прошлого. И свою задачу Ойзерман, идентифицирующий себя как приверженца диалектического материализма, видит в том, чтобы вернуть последнему его диалектическую открытость и самокритичность. В связи с этим возникает вопрос: было ли случайным отмеченное Ойзерманом философское грехопадение марксизма? Выражаясь более обобщенно, является ли догматизм особенностью философских учений определенного периода или он присущ философии как таковой? Этот вопрос можно сформулировать еще более обобщенно и резко: возможна ли философия, которая не претендовала бы, если не на абсолютную истинность, то, по крайней мере, на свою исключительность по этому критерию, не была бы убеждена в том, что она полней и адекватней выражает философскую истину, чем все прочие философии?

Современные философские учения, считая таковыми философские учения после Гегеля, отличаются от философских учений прошлого в том отношении, что они не фиксированы во всеохватных системах, содержащих ответы на все вопросы. У Ницше и Хайдеггера мы не найдем рассуждений о том, какую форму имеют атомы, как разбавлять вино, совокупляться и т.п. Философы стали более скромны и благоразумны, чем их великие предшественники и стараются не выходить за рамки своей компетенции. Но зато в том, что касается самой философии, то их амбиции ничуть не меньше. Здесь они также претендуют на последнее слово. Разве Ницше и Хайдеггер менее убеждены в истинности своих учений, чем те же Парменид и Гегель?! Когда мы говорим о догматизме философии, следует, на мой взгляд, проводить различие между претензией философии на последнюю истину, на свою исключительность с точки зрения истины и ее стремлением к исчерпывающей (всеохватной, всепроникающей) истине. Современные философы отличаются от классических тем, что они не берутся отвечать на все вопросы, а не тем, что они отказываются от претензий на последнюю философскую истину. И тот факт, что диалектический материализм не смог обернуть свое содержание на самого себя и превратился в догму, не было случайностью и ошибкой. В каком-то смысле без такой догматизации философия вообще невозможна. Почему это так – другой вопрос, сам по себе очень важный и требующий специального исследования. Нет возможности сейчас его подробно ставить. В общем плане замечу лишь, что это связано с изначальностью философии в познании и культуре – с тем, что она задает, прочерчивает само пространство разумного существования. Поскольку разумное существование есть существование целесообразное, постольку оно возможно лишь в перспективе последней цели, последней и в познавательном и в жизненном (практическом, моральном) смысле, за что, собственно говоря, и отвечает философия. Философия строит свое здание под ключ. В каких-то заранее заданных пределах она дает законченное знание – это настолько верно для философского знания, что саму законченность можно считать одним из его специфических признаков. И здесь мы переходим к еще одной теме, плодотворно заявленной Ойзерманом в книге «Марксизм и утопизм», – к теме утопизма.

Т.И.Ойзерман развернуто аргументирует и на большом фактическом материале подтверждает мысль, что утопизм является особой формой общественного сознания, возникающей в Новое время и дополняющей (обогащающей) его ранее существовавшие исторические формы. Утопизм связан с познанием будущего и выражает необычайный динамизм общественного развития, в решающей мере стимулированный научно-техническим прогрессом. Характерная для новой эпохи обращенность в будущее, которая приобретает высокую степень актуальности и становится одним из сильнейших мотивов общественно-преобразующей деятельности, меняя сам вектор человеческой активности, существенно повлияла на мораль, искусство, религию, но свое адекватное и чистое выражение получила именно в утопизме как новой, специально для этой цели возникающей форме общественного сознания. Это обобщение Ойзермана является, на мой взгляд, исключительно важным открытием, позволяющем глубже понять качественное своеобразие ментальности Нового времени по сравнению и в отличие от древности и средневековья.

В связи с идеей и проблематикой утопизма у меня возникает такой вопрос: из каких истоков, на какой почве он произрастает? Если утопизм в эту эпоху кристаллизуется в качестве самостоятельной формы общественного сознания, то отсюда вовсе не следует, что до этого культура не содержала в себе утопической доминанты. Спрашивается: где был утопизм до самого утопизма? Он, как мне кажется, находился в лоне философии в качестве еще одного из его специфических признаков. Философия задает пространство разумного человеческого существования тем, что отвечает на вопрос о том, каким был бы (или должен был бы) быть мир, если бы он специально создавался для этой цели. Она создает идеальный образ мира, который скроен по меркам человеческого разума и в силу этого задает параметры разумного, осознанного человеческого существования, являющегося одновременно ответственным существованием, т.е. существованием, за которое человек отдает себе отчет и готов держать ответ. Ясно, что такой образ мира может быть только утопическим. В этом смысле всякая философия есть утопия, она есть утопия не тогда только, когда она создает утопии наподобие знаменитого государства Платона, а намного раньше, когда она формулирует свои основоположения, говоря, что бытие есть, а небытия нет, что добродетель есть знание, что я мыслю, следовательно, я существую, что наряду с феноменальным миром есть мир ноуменальный, что мир есть воля и т.д. – основоположения, по отношению к которым утопии в узком (собственном) смысле слова являются лишь следствиями, к тому же не всегда и не всеми явно формулируемыми. Допустимо такое вполне поддающееся аргументации предположение, которое может претендовать как минимум на статус научной гипотезы: философии потому были столь различны и в различиях этих соразмерны друг другу, что каждая из них создавала свою предельно обобщенную теоретико-практическую утопию мира и по той же самой причине каждая из этих утопий мыслила себя в качестве единственно истинной. Утопия не может быть иной. В этом смысле утопизм как специфическую исторически возникшую в Новое время форму общественного сознания вполне можно интерпретировать как отпочковавшуюся от философии (наверное, не от одной философии и какую-то роль здесь несомненно играла религия).

«Марксизм и утопизм» – одна из немногих книг последнего времени, которая вызвала интерес за пределами профессиональных кругов, получила отзвук в СМИ. Я, например, читал несколько критических отзывов на нее в коммунистической прессе. Они были выдержаны в партийно-эротических терминах («предал» марксизм, «изменил» убеждениям), схожие позиции заняли и некоторые наши коллеги из ученой среды. В этой связи мне хотелось бы сделать два замечания. Во-первых, нравственная позиция того или иного автора (именно как автора) прямо и исключительно связана с качеством предлагаемого им для публики текста. Что касается «Марксизма и утопизма», то никто не может поставить, да и не ставит под сомнение его профессиональный уровень, аргументированность суждений, точность материала и т.д. Во всяком случае, совершенно несомненно, что научный уровень этой книги ничуть не ниже уровня тех книг того же автора, за отступление от которых его теперь упрекают. Во-вторых, русская философия всегда была и до настоящего времени остается публицистичной и словоохотливой. Она в отличие, например, от немецкой философии не сформировала свою собственную сферу автономного существования. Ее всегда можно обвинить в какой-либо конъюнктурности. Подобно тому, как сегодня некоторых наших авторов упрекают в том, что они приспосабливаются к новым социально-политическим реалиям, так, между прочим, можно было бы некоторых монархиствующих философов русского зарубежья упрекать за то, что они остались глухи к новым историческим веяниям. Я не хочу сказать, что философ не несет ответственность за политико-конъюнктурное обрамление своих трудов, их публицистическую направленность. Моя мысль иная: нам, учитывая именно специфику русского философствования, надо научиться видеть теоретическую основу философских текстов, отделять в них философско-научное содержание от конъюнктурного. Чтобы у нас не получилось так, что лет тридцать назад мы не знали никакого Соловьева, а сейчас не знаем никакого Чернышевского.