А. А. Гусейнов

Проблема происхождения нравственности
(На материале развития института кровной мести)

// Философские науки. 1964. № 3. С. 57–65.


[57]

В современной марксистской, в частности советской философско-этической литературе, имеются два разных подхода к решению конкретных вопросов происхождения нравственности.

Значительная группа авторов (А.Ф. Шишкин, С.С. Уткин, В.Ф. Зыбковец, В.Г. Иванов и И.В. Рыбакова) выводят нравственность из первых форм трудовой деятельности, предполагая, что производство невозможно без того, чтобы оно не порождало нравственные отношения, видит истоки нравственности в превращении инстинктивного поведения животных предков в осознанные действия древнейшего человека, рассматривает ее как первую форму общественного сознания, возникающую одновременно с возникновением человеческого общества (см., напр., А.Ф. Шишкин. Марксистская этика. М., ИМО, 1961, стр. 58–59; В.Г. Иванов и И.В. Рыбакова. Очерки марксистско-ленинской этики. Изд. Ленингр. гос. Ун-та, 1963, стр. 51–52).

Другие или оставляют вопрос о происхождении нравственности открытым (напр., А.Г. Спиркин в книге «Происхождение сознания». М., Госполитиздат, 1960), или решают его по-иному. Так, Ю.Н. Давыдов в книге «Труд и свобода» (М., «Высшая школа», 1962) говорит о многих тысячелетиях практики первобытной орды, когда нравственности как формы общественного сознания не существовало. Эта точка зрения нам кажется более приемлемой.

Основной недостаток первой из названных гипотез состоит в том, что она не учитывает качественного своеобразия происхождения нравственности в отличие от других сфер общественного сознания и общественных отношений. Конечно, верно, что в основе нравственности в конечном счете лежит труд. Но труд есть условие существования человеческого общества вообще и в равной мере есть основа и науки, и морали, и искусства и т.д. И поэтому, когда мы специально говорим о происхождении морали, совершенно недостаточно указания на эту самую общую основу, а необходимо выявить конкретные, специфические противоречия, которые непосредственно вызвали к жизни эту особую форму общественного сознания. В трудовой деятельности, рассматриваемой в общем виде, безотносительно к ее особым историческим проявлениям, внутренне не заложено необходимости нравственности. Труд требует целесообразной деятельности и общения людей, совместных согласованных действий, но он не предполагает обязательности морального регулирования.

Предпосылкой нравственности является осознание человеком собственной деятельности. Но это также в равной степени относится ко всем формам духовной жизни. Нравственность же в качестве своей предпосылки имеет не просто осознание, а определенную ступень его развития. Не случайно ведь В.И. Ленин говорит об «инстинктивном

 

[58]

человеке» и отмечает, что «Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы» (В.И. Ленин. Соч., т. 38, стр. 81).

Что же касается более конкретного решения поставленной проблемы, то к нему можно подойти лишь путем анализа общественных явлений, характерных для первобытной эпохи. В качестве одного из таких явлений можно взять институт кровной мести. Заметим, что кровная месть, как установили Л. Морган и Ф. Энгельс, является специфическим и необходимым признаком рода, и мы находим этот обычай у всех племен и народов во всех частях света(1).

Исследование процесса происхождения нравственности нужно начинать не с родового общества, как это обычно делается в нашей этической литературе, а с первобытного стада, или орды, то есть с подлинной первобытности. Каковы существенные характеристики общественных отношений первобытного стада?

Древнейший человек жил в окружении крупных, хищных или стадных животных, кости которых находят вместе с человеческими останками (см. Генри Осборн. «Человек древнего каменного века». Л., «Путь к знанию», 1924, стр. 90–95, 127–128, 170–172). Но ученые обратили внимание на тот факт, что типичные орудия той эпохи (шельское или ашельское рубилы и мустьерский остроконечник), которые могли использоваться в качестве метательного оружия, а также прочее охотничье вооружение как дубины и копья были слишком несовершенны для непосредственной борьбы с такими, например, гигантскими животными как мамонт, носорог и др. (см. П. П. Ефименко. Первобытное общество, Киев, АН УССР, 1953, стр. 228–229; Г. Осборн, ук. соч., стр. 172; М. О. Косвен. Очерки истории первобытной культуры. М., АН СССР, 1957, стр. 21–22). Тем не менее соображение о роли мясной пищи в становлении человека и непосредственные археологические данные говорят, что дикарь умел убивать указанных животных (см. В. П. Якимов. Ранние стадии антропогенеза. Труды ин-та этнографии, т. XVI, М., АН СССР, 1951, стр. 81). Это несоответствие объясняется тем, что недостаточность и принципиальная ограниченность орудий труда вызвала к жизни особую производительную силу, силу общности. Отдельный человек, если даже он имел в избытке известные тогда орудия труда, не мог добыть себе средств к существованию в тех природных условиях. Это могла сделать только определённая общность людей. Сила общности, «коллективные действия стада» (Ф. Энгельс) были условием выхода человека из животного состояния.

В первобытном стаде отсутствовало естественное разделение труда. Об этом прежде всего свидетельствует универсальный характер орудий труда. Ручное рубило, например, предназначено для разнообразных функций – удара, резанья, пиленья и т.д.; его можно было использовать в добывании корнеплодов, в проникновении в дупла деревьев. Используемое одним человеком, оно по своему содержанию приспособлено к выполнению различных функций, ставших впоследствии особенной обязанностью отдельных полов. И только к концу мустьерской эпохи наблюдаются вариации в форме орудий. Вообще разделение труда предполагает сравнительно развитый уровень производительных сил. Некоторый материал в этом отношении дает этнография. Так, у тасманийцев, древнейшего из изученных в новое время племен, разделение труда между полами не было резко выражено (см. В. Ф. Зыбковец. Дорелигиозная эпоха. М., АН СССР, 1959, стр. 138). Об отсутствии

 

[59]

естественного разделения труда в этот период свидетельствует и С. Н. Замятнин на основании изучения искусства более позднего, а именно ориньякского периода (см. С. Н. Замятнин. Очерки по палеолиту. М.-Л., АН СССР, 1961, стр. 54).

Первобытное стадо не знало семьи или, что одно и то же, не существовало каких-либо запретительных ограничений во взаимоотношениях полов. Это, кажется, наиболее бесспорное явление нижнее-палеолитической эпохи, и аргументы в пользу промискуитета, развитые Энгельсом в «Происхождении семьи», сохраняют полную силу. Общественный смысл этой первой человеческой формы брачных отношений состоял в том, что ни семейная обособленность, ни чувство ревности, ни представление о кровосмешении (все это развилось позднее) не противопоставляло индивида первобытному стаду.

Таким образом, есть все основания говорить об отсутствии существенных социальных различий между людьми, объединенными стадом. Человек растворяется в общине, не имеет своей социальной индивидуальности. «Равенство» здесь абсолютное, насколько это вообще возможно, ибо, пожалуй, различия поло-возрастные есть единственные различия, известные первобытному стаду. «Человек, – пишет К. Маркс, – обособляется как индивид лишь силой исторического процесса. Первоначально он выступает как общественное существо, племенное существо, стадное животное» (К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому производству. М., Госполитиздат, 1940, стр. 30). Отмеченное своеобразие общественных отношений первобытного стада находит свое отражение в институте кровной мести, точнее, в его первоначальном состоянии. Знакомство с непосредственными проявлениями кровной мести уже на стадии разложения родового строя или в виде пережитка показывает, что право ее совершения прежде всего распространяется на ближайших родственников. При отсутствии же таковых германские обычаи, как и обычаи многих других народов, распространяют его до отдаленнейших родственников. Но при этом к мести не допускаются женщины. То же и у осетин (см. М. Ковалевский. Современный обычай и древний закон. М., 1886, т. II, стр. 20–21). У абхазцев, которые в случае надобности привлекали к совершению мести столь отдаленных родственников, что они не имели даже ничего общего с убитым, на женщин также не распространяется эта священная для рода обязанность, но у них еще в исключительных случаях могли допускаться в качестве мстителей представители материнского рода и племянники по линии сестры (см. Ш. Инал-ипа. Абхазы, Сухуми, Абгосиздат, 1960, стр. 277), что можно понять как пережиток более древнего времени, когда женщина наравне с мужчиной выступала кровомстительницей. И действительно, обычное право чехов сохранило случай, когда обязанность мести, правда при известных условиях, может пасть на вдову или незамужнюю женщину (М. Ковалевский. Современный обычай и древний закон, т. II, стр. 21–22). Первоначально, таким образом, в качестве мстителей выступали все представители древнейшего коллектива. Но в свою очередь и вина распространялась на всех без исключения родичей. Если у осетин к ответственности мог привлекаться любой представитель враждебного рода, но мужского пола (М. Ковалевский, там же, стр. 24), а у негров племени Нангве мог убиваться любой человек виновной группы, но того же пола, то «у многих негрских племен, например, банака, убийство отмщается на любом из виновной группы, будь то взрослый или ребенок, мужчина или женщина» (М. Косвен. Преступление и наказание в догосударственном обществе, М.-Л., АН СССР, 1925, стр. 43).

Важнейшей особенностью кровной мести в родовом обществе, а отчасти и в пережиточном состоянии, является стремление к равному возмездию, выразившееся в правиле: жизнь за жизнь, око за око, зуб за

 

[60]

зуб. Это правило является принципом «войны» многих племен (североамериканские индейцы, племена на Новой Гвинее и др.). (см. Косвен, указ. соч., стр. 39–41). Но и это ограничение оказывается не безусловным (см. Сборник сведений о кавказских горцах, вып. 8, Тифлис, 1875, стр. 2–3) и вполне прав М. Ковалевский, когда он говорит: «Идея равного возмездия, проводимая Моисеем и Магометом и смысл которой в ограничении кровной мести, есть не узаконение, а первое ограничение кровной мести» (М. Ковалевский. Современный обычай и древний закон, т. II, стр. 43–44). Следы кровной мести в ее первоначальном состоянии, когда она не знала никакой меры, когда «вина старинная родит людскую новую вину» (Эсхил), можно наблюдать у аборигенов Австралии, у которых стычки на почве кровной мести с отдаленными племенами в отличие от стычек с близкородственными племенами не были ограничены никакими нормами. (См. Народы Австралии и Океании, М., АН СССР, 1956, стр. 191–192). Далее, месть в своем первозданном виде не проводила различия между разными типами обид, как, например, ранение, убийство, или даже потрава общественных угодий, а также между мотивами преступлений, например, между случайным или долго и коварно выношенным убийством. (См. М. Ковалевский, Современный обычай и древний закон, т. II, стр. 81–82, 92, 102).

Так, воссоздавая начальный этап в развитии кровной мести, мы приходим к такому периоду, когда она не была связана никакими ограничениями. Не было силы, которая бы обуздывала безграничную жажду мести стадного человека, ибо завершенная полнота ее проявления являлась формой его самосохранения в тех условиях. Причем кровная месть в своем древнейшем виде применялась в отношениях между коллективами (первобытными стадами), не имевшими между собой никаких общественных связей и выступавшими один по отношению к другому как естественное препятствие, как чуждая природная сила. Именно поэтому в осуществлении кровной мести в этот период отсутствует какая-либо регламентация, она не знает различия между мужчиной и женщиной, взрослым и ребенком, виновным и невиновным, убийством и другими видами преступлений, случайным и преднамеренным злодеянием и т.д., словом, не знает никаких ограничений, никаких запретов.

Из всего этого следует, что единственной индивидуальностью того времени было стадо. Оно является для древнейшего человека единственной и безусловной границей в его отношении к самому себе и во взаимоотношениях с другими стадами. Деятельность, поступки стадного человека не являлись непосредственно осуществлением его сознательного выбора, а выступали как следствие жесточайшей необходимости. В этом смысле он так же несвободен, как и его животные предки. Сама естественная граница жизни и смерти определяла как организацию общества, так и весь жизненный цикл древнейшего человека. Прочие дополнительные силы были излишни. Поэтому мы не находим так нравственности в современном смысле слова как особой формы общественного сознания, как коллективной воли, отличной от частных воль отдельных индивидов.

Безусловно, в первобытном стаде были какие-то правила, какая-то регламентация жизни. Эти правила, насколько можно судить, определялись непосредственно природными условиями существования, потребностями производственного процесса, были вызваны необходимостью совместных трудовых действий, но они отнюдь не были предназначены для регулирования социальных противоречий, для приведения частных воль отдельных индивидов к общему знаменателю коллективных интересов. Они были скорее естественно-производственными требованиями (например, правила поддержания огня, практика разделывания туш животных и распределения пищи и т. д.). По отношению к этим правилам, требованиям, к этой регламентации индивид не имел никакой свободы выбоpa

 

[61]

и их нельзя поэтому рассматривать как моральные. Но они образуют ту базу, основу, из которой впоследствии с вычленением социального индивида, личности, возникает нравственность. Причем этот процесс, как можно судить по неандертальским погребениям(2) и другим археологическим данным, начинается уже на последних этапах развития первобытного стада.

С ростом производительных сил и окончательным оформлением физического типа современного человека в истории первобытного общества происходит коренной перелом, выразившийся прежде всего в переходе от стадности к родовой структуре.

В качестве основного элемента родовой структуры выступает такая общность, которая в принципе не может существовать вне прочных отношений хотя бы с одной другой общностью, поскольку род возникает как экзогамное объединение. Роды, объединенные в племена, а впоследствии и союзы нескольких племен, – это коллективы с прочными и постоянными хозяйственными, брачными и другими общественными связями и потому отношения между ними не могут регулироваться старыми методами неограниченной борьбы. Но в то же время – это самостоятельные и обособленные группы со своими частными интересами, нередко сталкивающимися с интересами других родовых групп, потому отношения между ними не могут строиться по законам внутри-стадных отношений. В этот период в безликой массе стадных людей появляются первые социальные штрихи, обособляющие индивида от общества пока что только как представителя рода.

Социальный кругозор стадного человека был ограничен пределами первичного (и единственного) производственного объединения, в рамках которого протекала его жизнь. Все, что выходило за границы его стада, вместе с тем выходило и за пределы человеческого. С переходом к роду этот кругозор расширяется, в сферу человеческого входит уже и другой род (или роды) племени, хотя в узком производственно-хозяйственном смысле они самостоятельны. Мы здесь видим не обычное изменение социальных отношений, а истоки всемирно-исторического движения, на пути которого будут конфедерации племен, народы, государства, нации, содружества наций и которое завершится коммунистическим братством всего человечества.

С появлением различных взаимосвязанных родов возникает и проблема их взаимоотношения, проблема регулирования интересов рода и племени, проблема подчинения частных действий отдельных индивидов общим интересам всего племени, т.е. появляется реальное основание, на котором должна возвыситься нравственность как особая сфера племенного сознания. Таким образом, непосредственным источником нравственности служит вычленение социального индивида (который на данном этапе выступает как представитель отдельного рода в отличие от представителей других родов), развитие свободы человека, преодоление его зависимости как от природы, так и от общества, становление самого отношения: личность – общество. Нравственность, добрые чувства, как подмечает Мольер, связаны с предпочтением в отношениях между людьми.

Новые отношения между общностями (родами) не могли регулироваться кровной местью в ее первоначальном состоянии и, естественно,

 

[62]

должны были вызвать ее существенное ограничение. Таким ограничением является талион, равное возмездие – «искупление по объему равное обиде» (Лафарг), – выразившийся в правиле: жизнь за жизнь, око за око, зуб за зуб. Это изменение характера кровной мести в связи с переходом к родо-племенной организации общества, имевшее универсальное распространение, можно наблюдать на примере австралийских племен. «У австралийцев различались два разных вида вооруженных столкновений: одни из них велись с соблюдением правил и представляли узаконенную обычаем форму сведения счетов, кровной мести; другие же не были ограничены определенными нормами. Первый вид – “урегулированная война” – имел место гораздо чаще, но по преимуществу между близкородственными племенами или между группами одного и того же племени. Вооруженные столкновения второго рода велись реже, главным образом между отдаленными чуждыми друг другу племенами. Наиболее обычной причиной вооруженных столкновений как первого, так и второго рода служила месть». («Народы Австралии и Океании», стр. 190–191).

Ценность отдельного индивида очерчена уже, чем ценность и значение всего племени, но она совпадает с ценностью рода. Если обиду нанес член данного рода, то все представители этого рода равно виноваты, и месть может пасть на человека, не имевшего к обиде никакого отношения, но она никак не может пасть на представителя какого-либо другого рода.

Одновременно меняется природа самой кровной мести. Закономерности первобытного стада и вся совокупность соответствующих частных правил могли осуществляться как естественная необходимость. Индивид не имел права выбора, что выразилось (как мы видели) и в характере кровной мести (отсутствие всяких ограничений). Закономерности родового общества уже предполагают активность индивида. Они, как всякие общественные закономерности, будучи объективными по своему существу, непосредственно выступают как осуществление человеческой субъективности. Известны, например, случаи, когда сходятся два отряда мести, но дело до стычки не доходит и завершается простой перебранкой. В данном случае сам отряд выбирает время, место и условия осуществления кровной мести, т.е. кровная месть как объективная необходимость дана лишь в тенденции и форму ее проявления определяет индивидуальная деятельность группы. Кровная месть для индивида в этом случае выступает не просто как внешняя данность, но и как собственный субъективный принцип. Так, если, например, негры багешу, похитив мальчика для отмщения, ожидают, пока жертва достигнет возраста убитого (см. М. О. Косвен. «Преступление и наказание», стр. 44), то они непосредственно руководствуются при этом не естественной необходимостью, а только своими представлениями о равном возмездии. Последнее (равное возмездие) уже выступает как воля коллектива, как нравственное требование.

Следующим шагом на пути формирования личности является естественное разделение труда, когда физическое различие между мужчиной и женщиной переходит в социальное различие благодаря тому, что между ними происходит разделение общественных функций. Мужчина занимается исключительно охотой и впоследствии скотоводством, а женщина – собирательством и домашним хозяйством.

В материальном положении человека появляется нечто особое, частное, в его условиях жизни возникает нечто отличное от условий жизни всего общества. Человек в зависимости от половой принадлежности получал исключительное право собственности на определенные отрасли общественного производства и в то же время терял право собственности на другие отрасли. В этом различии дана и их взаимозависимость, их единство, поскольку общество может существовать лишь как цельный

 

[63]

организм, как совокупность всех отраслей производства. «Вместе с разделением труда, – говорят Маркс и Энгельс, – дано и противоречие между интересом отдельного индивида или отдельной семьи и общим интересом всех индивидов, находящихся в общении друг с другом» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 31). На этой основе возникают правила, нравственные нормы, призванные урегулировать интересы отдельных общественных групп людей, в данном случае мужчин и женщин, как выразителей разных социальных интересов с общими задачами коллектива. У коренных племен Австралии общественная грань между мужчинами и женщинами, между взрослыми и подростками подчеркивалась целой системой обрядов (см. «Народы Австралии и Океании». М., АН СССР, 1956, стр. 175). К этому сводится также специфический смысл обрядов инициации, существующих у всех первобытных племен.

Естественное разделение труда находит свое отражение в развитии института кровной мести и вызывает появление норм, определяющих различное участие мужчин и женщин в ее осуществлении. В эпоху первобытного стада женщины, как мы уже отмечали, наравне с мужчинами участвуют в осуществлении мести. Но этот порядок постепенно преодолевается, и обычаи многих народов (германцев, осетин и др.) уже вовсе исключают женщину, освобождают ее от выполнения столь важной общественной функции, как кровная месть. Если в русской народной песне, сохранившей воспоминания древнейших времен, когда отношения полов характеризовались социальным равенством, женщина гордо решает убить богатыря за насмешку: «Я поеду во раздольице, во чисто поле, да убью то я в поле богатыря» (И. А. Малиновский. Кровавая месть и смертные казни. Томск, вып. 1, 1908, стр. 31), то в трилогии Эсхила, воспевающей более поздний период и новые нравственные представления, Электра, возмущенная подлым убийством отца своего Агамемнона и преисполненная желанием отомстить за эту смерть, вынуждена возлагать свои надежды по этой части на брата Ореста.

Существенным этапом формирующейся личности является возникновение семьи и развитие моногамных отношений между полами. С одной стороны, постепенно суживается круг брачных отношений путем исключения даже отдаленнейших родственников до тех пор, пока не выделяется одна брачная пара; с другой стороны, содержание и воспитание детей становится специальной задачей семьи, и вместе с тем она оформляется как хозяйственная ячейка. Обе линии развития приводят к одному и тому же результату: семья становится самостоятельной социальной организацией, и индивид как отдельная личность вычленяется из общества. Это важное изменение привело к тому, что обязанность мести от рода переходит к отдельной семье, или точнее, к мужским представителям отдельной семьи.

Обычаи кавказских горцев, народов Сибири, многих африканских племен(3) и др. показывают, что право совершения кровной мести было закреплено за ближайшими родственниками и только при отсутствии таковых привлекались более отдаленные родные, или, если они согласно обычаю и принимают участие в этом, то оно является незначительным, а часто просто символическим и представляет собой переживания более отдаленных времен. В адатах Кюринского округа сказано, что «право на убийство канлы также имеют лишь ближайшие родственники, т.е. кто наследует убитому по шариату» (Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875, вып. VIII, стр. 5–6). Положение не меняется и тогда, когда кровная месть заменяется выкупом в связи с переходом от кровно-родственных к территориальным объединениям людей. И в этом случае выкуп уплачивается самим обидчиком или его наследниками.

 

[64]

С появлением семьи нравственность поднимается на новую, более высокую, ступень. Предыдущие ограничения (равное возмездие и исключение женщин) обособляли человека от общества в качестве представителя самостоятельной, отличной от всего коллектива, но все же очень крупной группы людей. Теперь же обязанность защиты собственной жизни и чести переходит к отдельному человеку, к семье. Но это есть уже свидетельство разложения родового общества. Это сторона вопроса – несовместимость семьи с коллективизмом рода, раздробление единой воли цельного и стройного коллектива на множество частных воль отдельных семей – является для нас самой важной при рассмотрении нашей проблемы. Безусловно, прав П. Лафарг, когда он говорит: «Образование индивидуальной семьи, сначала в форме матриархальной, а затем в форме патриархальной, сокрушило коммунизм рода. В недрах рода образовались отдельные семьи, имевшие свои частные интересы, независимые от интересов рода» (П. Лафарг, Происхождение и развитие собственности. М. –Л., «Московский рабочий», 1928, стр. 51).

На первом этапе развития кровной мести все члены рода взаимозаменяемы: за обиду любому члену данного рода можно отомстить любому члену противоположного рода. С появлением разделения труда индивиды взаимозаменяемы только в пределах определенной поло-возрастной труппы: за любого, например, мальчика данного рода можно мстить любому мальчику того же возраста противоположного рода. С появлением семьи индивид, ставший уже личностью, незаменяем: месть должна пасть только на голову самого обидчика, и лишь при его смерти смогут привлекаться ближайшие родственники.

Кровная месть как обычай характерна лишь для кровно-родственных объединений. С переходом к высшим формам исторической общности людей она лишается какого-либо оправдания и становятся вредным пережитком, который сознательно поддерживался эксплуататорскими классами (см. Народы Африки. М., АН СССР, 1961, стр. 248). Общеизвестны примеры из «Русской правды» и других памятников древнего права, в которых установлена целая шкала платы за кровь в зависимости от места, занимаемого на социальной лестнице. На Кавказе вплоть до Октябрьской революции «плата за кровь члена господствующего класса... во много раз превосходила цену крови рядового горца» (Народы Кавказа. М., АН СССР, 1960, т. 1, стр. 93).

В то время как эксплуататоры искусственно поддерживали кровную месть в обществе и, выхолостив из нее первоначальный уравнительный дух, подчинили этот обычай своим классовым интересам, в это время их идеологи (Ницше и др.) оторвали мстительность от конкретной исторической почвы и объявили вечным свойством человеческой природы. Для первобытного человека кровная месть была обычаем, общественным установлением, историческим фактом, словом, чем угодно, но только не порывом слепых страстей, и месть, как правило, осуществлялась через несколько дней, а еще чаще недель или месяцев после смерти (см. А. Элькин. Коренное население Австралии. М., И. Л., 1952, стр. 236–237).

Отдельные случаи проявления кровной мести можно наблюдать и в настоящее время среди народов, находившихся до революции на феодальной или феодально-патриархальной ступени развития, в особенности среди горских народов Северного Кавказа. В нравственном смысле проявления этого вредного пережитка говорят о недостаточном воспитании чувства коллективизма, понимаемого в широком значении как советский коллективизм. Воспитание чувства советского коллективизма, чувства братского единства со всеми советскими людьми (в общении между братьями, как и вообще членами одной семьи, кровная месть

 

[65]

не применяется) является надежным путем искоренения и отдельных случаев проявления кровной мести в нашей жизни.

Вычленение социального индивида внутри общины и соответственное оформление нравственности в особую форму общественного сознания имеет, однако, в родовом обществе свои границы и свою специфику. Остановиться на этом тем более необходимо, что об индивидуальной дифференциации у первобытных народов в последнее время много говорят и буржуазные ученые. Но у них при этом ускользает качественное cвоеобразие отношений индивида и коллектива, характерное для родового строя. Под видом критики систем Дюркгейма и Леви-Брюля они пытаются доказать качественную однотипность отношений личности и общества в первобытном и классовом обществах. Эта однотипность обусловлена тем якобы неизменным фактом, что «каждый индивидуум приносит с собой от рождения определенные, индивидуально различные особенности, которые не могут быть устранены воспитанием и врастанием в общество» (W. Nippold. Individuum und Gemeinschaft bei den Pygmaen, Buschmannern und Negritovolkern Sudost – Asiens, Braunschweig, 1960, S. 205). Единственные с этой точки зрения различия, которыми отмечены разные исторические эпохи, сводятся лишь к темпам развития культуры (ebenda: S. 223). При этом делается попытка у первобытных народов найти те же формы отношений личности и общества, которые характерны для цивилизованных обществ. Так, В. Нипполд, говоря об институте кровной мести как само собой разумеющемся в рамках первобытных обществ, тут же добавляет, что нечто подобное (дуэль, понятие чести) встречается и в более высоких культурах (ebenda: S. 205). Можно, конечно, найти между этими различными явлениями некоторое внешнее сходство. Но не более. В сущности они разнородны. Дуэль и более поздние понятия чести базируются на развитом персональном значении, которое приобрел каждый индивид в обществе, и являются непосредственным выражением индивидуального сознания. Кровная же месть есть форма существования рода, она есть по своему существу общественный институт. И если кровная месть становится особенной обязанностью частных лиц, то это уже можно рассматривать как выражение общего разложения родового строя. Ее нельзя также считать формой проявления понятий чести, присущих первобытному человеку. Она возникает раньше и только на ее основе и значительно позднее вырастают соответствующие нравственные представления.

История развития кровной мести отражает в себе не только процесс обособления личности, индивидуальной дифференциации внутри первобытной общины, но и показывает качественное своеобразие отношений индивида и общества на этом этапе, которое выражается двояко. Во-первых, индивид еще прямо и непосредственно зависит от рода, он, говоря словами Маркса, не оторвался еще от пуповины кровно-родственного коллектива. Во-вторых, у человека родового общества еще не сформировалось сознание собственной ндивидуальности, личностное сознание. Соответственно этому, исторически первый тип морали можно было бы в целом охарактеризовать как примитивно-стадную мораль.

Итак, особенность первобытного стада состоит в том, что это – становящееся общество. Индивид сохраняет полуживотную психику, общественные закономерности даны как слепая природная необходимость: двигаясь от общества к индивиду мы уходим назад, к человекоподобным обезьянам, двигаясь от индивида к обществу, мы идем вперед, к обезьяноподобным людям. В эту эпоху, в лучшем случае, мы можем говорить лишь о некоторых предпосылках нравственности.

Преодоление противоречий первобытного стада идет по двум линиям. Прежде всего, меняется характер общественных отношений. Они теряют свой вид жестокой однозначной необходимости и проявляются как общественные в собственном смысле слова закономерности, которые

 

[66]

предполагают человеческую активность и которые обнаруживают себя как «результат... столкновений множества отдельных воль» (Энгельс). Одновременно преодолевается инстинктивный механизм поведения. Человек становится общественным, общественные отношения становятся человеческими. На этой основе возникает нравственность как посредствующее звено между индивидом и общественной тенденцией, как особая сфера общественного сознания, как сумма требований общества к отдельным индивидам, как форма осознания человеком своего общественного назначения, как один из новых, социальных механизмов поведения. Происхождение нравственности непосредственно связано с формированием личности, с зарождением и развитием самого отношения личности и общества.

 

 


(1) Энгельс рассматривает кровную месть, или взаимную обязанность оказывать друг другу в случае насилия помощь, как одно из оснований рода у ирокезов, древних греков и римлян. Беря классический пример ирокезского рода, он пишет: «Сородичи обязаны были оказывать друг другу помощь, защиту и в особенности помогать мстить за обиду, нанесенную чужими» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, М., 1952, стр. 230).

(2) В неандертальских погребениях нашел отражение факт заботы об умершем (коллективные захоронения, связывание покойника, наличие погребального инвентаря и др.) в отличие от длительного периода нижнего палеолита, не знавшего каких-либо забот об умершем. Отношение к покойнику можно рассматривать как косвенное выражение отношения к живым неполноценным членам стада (больным, раненым и старым). По всей вероятности, только к концу периода первобытного стада появляются первые проявления помощи больным и ослабевшим со стороны общества (см. С. Н. Замятнин. Очерки по палеолиту, стр. 32–34).

(3) См. «Народы Кавказа», АН СССР, М., 1960, т. 1, стр. 178; «Народы Сибири», М., АН СССР, 1956, стр. 292; см. об этом также в «Песне о Нибелунгах», «Эддах» и др. древних памятниках литературы.