А. А. Гусейнов

Прикладная этика – разве она сама не является практикой?

/ Ведомости НИИ ПЭ. Вып. 32 «Прикладная этика: “КПД практичности”» / Под ред. В.И. Бакштановского, Н.Н. Карнаухова. Тюмень: НИИ ПЭ, 2008. С. 124–135.


[124]

1. Вопрос о каналах и способах связи прикладной этики с практикой не является очевидным в своей правомерности. Он требовал бы объяснения и обоснования даже применительно к философской этике. В самом деле, что мог бы и должен был бы обозначать вопрос о формах (каналах и способах) связи философской этики с практикой, если она сама есть практическая философия, т.е. форма связи философии с практикой. Этика есть категория практики. Она есть таковая в той мере, в какой цель деятельности является существенным элементом самой деятельности. Ведь этика исследует высшую цель, смысловую основу человеческой деятельности, чтобы определить ее истинный ценностный порядок и те поступки индивидов, которые этот порядок реализуют. Она говорит человеку не о том, что существует в мире и в чем он зависит от мира, а о том, в чем мир зависит от него и что он должен делать, чтобы придать своему существованию совершенный смысл. В чем состоит этот совершенный смысл и что надо делать человеку, чтобы стремиться к нему – такова предметная область этики.

Философия вся нацелена на этику: вырабатывает каноны разума и постигает законы природы для того, чтобы выработать программу достойного способа существования. Этика выступает как та форма (канал и способ), в которой философский разум обретает действенность, становится жизнетворящей силой, непосредственно переходит в практику. Неслучайно древние рассматривали этику в качестве сердцевины, души философии – если ее всю уподобить человеческому организму.

2. Существует широко распространенное мнение, которое недостойно даже называться ложным (ибо настолько

 

[125]

поверхностно); исходит оно из того, что мысль – не поступок, что можно усвоить программу, но не следовать ей. Словом, утверждается: знать этику и быть этичным – не одно и то же.

Разумеется, мысль и поступок – не одно и то же. В том смысле, что человек может думать одно, а делать другое. Но совсем не в том смысле, будто могут существовать моральные мысли, которые не трансформируются в поступки, или быть поступки, которые не заключают в себе определенную этическую целезаданность. Нельзя забывать: человек действует сознательно в том простом, очевидном, бесспорном смысле, что его действия всегда проходят «через голову», опосредованы решениями, которые он принимает. И это в полной мере относится к этическим (моральным) поступкам: они опосредованы соответствующими этическими знаниями и решениями. Весь вопрос в том, что считать этическим знанием. То, – которое он реализует своим образом жизни и которое вычитывается из упорядоченного ряда его поступков, или то, – которое находится на кончике его языка и не столько задает смысл и направление его поведению, сколько дает его превратное толкование. Ответ на этот вопрос дал еще Сократ, сказав, что добродетель есть знание. Это положение, будучи краеугольным камнем его учения, является в то же время несомненной этической истиной.

Физическое знание и этическое знание – разные вещи. Первое фиксирует то, что есть, второе говорит о том, что должно быть. Первое существует в соотнесенности с реалиями, описанием которых оно является, и достойно называться знанием только в том случае, если соответствует этим реалиям. Второе существует в соотнесенности с человеческими решениями, которые за ним следуют, и достойно называться знанием только в том случае, если эти решения адекватны ему. К слову сказать, известная шутка об «орнитологах, которые не летают», призванная оправдать моралистов, ведущих себя противоположно тому,

 

[126]

чему они учат, свидетельствует о том, что не учитывается эта принципиальная разница между знанием естественно-научным и этическим. В случае этики знать и действовать (или: мыслить и быть, если перефразировать знаменитое положение Парменида) есть одно и то же. Выражу эту мысль другими словами: этические утверждения имеют нравственно обязывающий смысл – в противном случае они не являются этическими утверждениями.

3. Этика, понятая как практическая философия, – не философия практики, а практика философии, т.е. не философствование по поводу практики, а сама практика в ее философской заданности. Такое понимание этики качественно расширяет ее предметное поле, включая в нее не только то, что традиционно считается моралью – осмысление и выстраивание человеком себя в координатах добра и зла, но и саму деятельность в ее аксиологически взвешенной содержательной определенности. В этику входит не только то, что и как делает индивид, но и ради чего он это делает; она рассматривает личную перспективу индивида в контексте перспективы мира. Философ для того чтобы решить, что и как ему делать, должен ответить на вопрос, как устроен мир, куда и зачем он движется. Ему важно не только взять под контроль свою жизнь (это также может делать злодей), но и направить ее в русло, совпадающее с благим смыслом мироздания, усиливающее, умножающее этот смысл. Невозможно понять философский пафос этики, если не видеть в нем кульминацию этического пафоса философии. Данное утверждение совершенно очевидно в случае первых философов (Гераклита, Парменида и др.), в учениях которых принцип бытия и познания был одновременно принципом долженствования. Оно сохраняет силу и тогда, когда философия расчленяется на различные, достаточно обособленные и самостоятельные части (аспекты): физику, логику, этику. Этика Платона в обоих ее вариантах – и индивидуальном, и социальном – является выражением, продолжением его теории идей, более того – она есть

 

[127]

героическая борьба за идеальный мир, за то, чтобы из пещерной тьмы приблизиться к солнечному свету. Этические учения Эпикура или стоиков соотнесены с их физическими учениями настолько прямо и конкретно, что в этом отношении они скорее ближе к первым натурфилософам, чем к Платону и Аристотелю. Связь онтологии, гносеологии и этики – вещь несомненная и прослеживается на примере едва ли не всех великих философов и философских систем. Она очевидна, когда речь идет о зависимости этики от онтологии и гносеологии. Она менее очевидна, но тем не менее вполне доказуема, когда речь идет о зависимости онтологии и гносеологии от этики.

Из всего сказанного вытекает, что философская этика включает в себя в качестве общей части представление об образе жизни (способе деятельности), который является оптимальным с точки зрения философски санкционированной модели мира. Для того чтобы сказать, что должен делать человек, надо знать, каким должен быть мир в его идеальной явленности. Среди причин и мотивов, которые порождают философию, существенным является глубинное недовольство человека собой и своим местом в мире. Из него, из этого недовольства, вырастает идеальная модель мира, которая мыслится одновременно в качестве разумного человеческого существования и в свете которой философия осуществляет сравнительно-критический анализ образов жизни (способов деятельности), взяв за критерий их общие смысловые основания.

Связь конструируемых философией идеальных моделей мира и этически предпочтительных способов деятельности выпукло обнаруживается тогда, когда речь идет о больших философско-культурных эпохах: античности, средневековье, Новом времени. В античности философия рассматривала саму себя как высшую сферу человеческого бытия. Соответственно из трех основных практиковавшихся образов жизни – чувственного, направленного на удовольствия; граждански активного, направленного на благо

 

[128]

полиса; и теоретического, направленного на созерцание вечного, – она выделяла последний как высший, отдавая второе по значению место гражданской активности. В средние века философия существует в паре с теологией и вместе с последней переносит искомое человеком идеальное состояние в потусторонний мир. Свое деятельное воплощение такая установка находит в христианской отрешенности от мира. В Новое время философия вступает в союз с наукой и связывает свои идеальные устремления с невиданными возможностями, которые таит в себе научно-технический прогресс. Она делает ставку на миропреобразующий способ деятельности.

4. «Прикладная этика», если брать это понятие в том специфическом содержании, которое отличает его от понятий «профессиональная этика» и «повседневные нравы», и фиксирует то новое, что рождается в моральном опыте нашего времени, может быть интерпретирована как современная стадия (форма) этики. Речь идет не о том, что этика дополняется прикладной частью наподобие того, как фундаментальные науки трансформируются в технологические проекты, а о том, что сама этика становится прикладной. Наиболее показательными для прикладной этики, составляющими ее собственную предметность являются открытые проблемы морали – проблемы, характеризующиеся рядом черт, важнейшая из которых – отсутствие единых нормативных оснований, говоря точнее – даже признание отсутствия единых нормативных оснований в качестве нормы (эвтаназия, смертная казнь и др.). Такая версия прикладной этики могла бы показаться надуманной – да и кажется таковой – если традиционную философскую этику понимать исключительно как область знания, теоретическую науку. Но она выглядит совершенно иначе – более обоснованно и убедительно – если видеть в этике практическую философию, понятую в качестве философской практики. В этом случае прикладная этика выступает качественно новой стадией философской (философски

 

[129]

опосредованной) практики.

5. Особенность этики как философской практики заключалась в том, что она вырабатывалась философами для самих себя и испытывалась опытом их собственной жизни. При этом философы исходили из представлений о предназначении и возможностях человека, целях и путях его совершенного существования. Они искали такую практику, которая была бы не только наилучшей для данного единичного индивида в данных конкретных условиях его жизни, а была бы таковой с точки зрения законов мироздания и природы человека и поэтому имела бы всеобщий универсальный смысл. Они стремились поднять свою индивидуальную жизнь до родовой сущности человека. Когда Сократ настойчиво, даже мучительно, ищет ответ на вопрос, что такое добродетель, он ищет его, разумеется, для себя лично. Но не в том, в чем он отличается от Критона, Алкивиада или любого другого индивида, а в том, в чем он был схож с ними, он ищет ответ для себя как существа, обладающего разумом и живущего в полисе. Поэтому-то, между прочим, он отказывается от возможности спасти свою жизнь бегством из тюрьмы, подготовленным ему друзьями, хотя в перспективе его личного существования как индивида это было бы, разумеется, лучше. Однако такой способ действия был не приемлем с точки зрения ответственного гражданина полиса.

Философы идут от общего к частному, трансформируют общее в требования к индивиду – в качества, которые он в себе должен выработать, и правила, которыми он должен в своем поведении руководствоваться. Античность выработала канон, состоящий из четырех основных добродетелей: умеренности, мужества, мудрости и справедливости, а в качестве его персонифицированного воплощения выдвинула культивировавшийся самими философами идеал мудреца. Средневековье сделало акцент на христианских добродетелях: любви, вере и надежде, а их образцовым воплощением считало смиренную жизнь монаха. Новое время

 

[130]

от этики добродетелей перешло к этике правил, организовав последние вокруг принципа честности, а в качестве этического идеала выставило деятельное миропреобразующее существование. И Робинзон Крузо – литературный герой, ставший в общественном сознании более реальной фигурой, чем многие реальные лица; и Наполеон – историческое лицо, ставшее более действенным культурным символом, чем многие феномены, специально предназначенные к символической роли, могут быть названы в качестве образцов новоевропейской этики. Конечно, отмеченные характеристики рассматривают основные этико-культурные эпохи в предельно обобщенном виде с неизбежными в таких случаях упрощением и даже огрублением. Тем не менее они иллюстрируют две основные характерные особенности моральной практики: она а) сосредоточена на мотивах (качествах и правилах) поведения личности и б) рассматривает их в перспективе родовых характеристик человека.

6. Принципиальная новизна прикладной этики как формы практики состоит в следующем.

Во-первых, акцентированным предметом ответственного суждения являются не мотивы, моральные качества и правила, а решения или, что одно и то же, поступки.

Во-вторых, субъектом прикладной этики являются не только отдельные индивиды, стремящиеся к совершенству, а образуемые ими коммуникативные ситуации. Здесь они принимают решения и ставят на кон не самих себя, а прежде всего других, связанность с которыми составляет основу их бытия. В этом смысле изменение характера ответственности в современном мире, которое исследовали, в частности, К.-О. Апель, Г.Йонас, отражает предметную специфику прикладной этики.

Особенность проблемной ситуации, с которой имеет дело прикладная этика, состоит в том, что она не может быть решена по модели золотого правила нравственности. Золотое правило предполагает автономных субъектов и

 

[131]

предлагает мысленный эксперимент (воображаемый обмен диспозициями с тем, на кого направлен поступок), который призван помочь индивиду выявить моральную добротность его собственного предстоящего поступка. Оно предполагает, что другойсуществует отдельно от меня и является таким же моральным субъектом, как и я. В проблемных ситуациях прикладной этики другойне существует отдельно от меня, ни я, ни он не можем принять решение каждый за себя. Здесь, решая что-то, я обязательно решаю за другого. Часто же я решаю за такого другого, который сам не способен принимать решение. К примеру, в тех случаях, когда предстоит принимать решение относительно допустимости эвтаназии по отношению к человеку, который находится в коматозном состоянии; невозможно поставить себя на его место, чтобы выяснить, каковыми я хотел бы видеть действия по отношению ко мне, окажись в такой ситуации я сам. Это невозможно сделать по той причине, что тот находится в состоянии, когда не может ни хотеть, ни рассуждать об этом. Сказанное, разумеется, относится также, и даже в первую очередь, к тем ситуациям, когда приходится принимать решения по отношению к субъектам, которые не по случаю, а изначально не являются дееспособными в человеческом смысле субъектами, как, например, в экологической этике, в техносфере. (Замечу, что это – очень важный момент, на который, кажется, исследователи обращают мало внимания: появление прикладной этики совпадает по времени и связано по существу с расширением сферы моральных обязанностей и ответственности за пределы межчеловеческих отношений.)

В-третьих, логика прикладной этики заключается в движении от частного к общему, а не от общего к частному, как это было по традиционным философско-этическим канонам. Так как речь идет о поступках, которые всегда единственны, и о коммуникативных ситуациях, которые не умещаются в зону ответственного поведения личности, то прикладная этика занята не общими, а конкретными,

 

[132]

единичными и единственными решениями. Здесь не ситуация подводится под правила, а правило выводится из ситуации. Это значит, например, что ситуация эвтаназии не имеет общего решения. В общем плане аргументы «за» и аргументы «против» по степени обоснованности и аксиологическому весу оказываются, как минимум, сопоставимыми. В индивидуальных случаях они могут склонять как в ту, так и в другую сторону, хотя бы уже по той существенной причине, что диаметрально различным может быть мнение человека (пациента), оказавшегося в ситуации эвтаназии. Здесь нет общего решения, которое было бы этически правильным. Этически правильным будет любое из возможных решений, если оно принято правильно – с полным уважением к достоинству и правам того, кого оно касается.

7. Таким образом, прикладная этика представляет собой этику на такой стадии, когда она сливается с живой практикой. Это уже не философская практика, а сама реальная жизнь в практически неисчерпаемом и – самое главное – открытом, постоянно обновляющемся многообразии предметных содержаний и человеческих форм. Это – своего рода моральный дизайн повседневности.

Может возникнуть вопрос, почему, в таком случае, мы продолжаем называть ее этикой. Прикладная этика, будучи практикой моральной жизни, остается в то же время теорией морали, но только особого рода. Здесь мы имеем дело с теоретизированием, вписанном в саму реальность. Оно осуществляется в терминах жизни и осуществляется теми, кто непосредственно вовлечен в жизненный процесс. Я бы сказал, что прикладная этика есть этика, которая перестала быть делом специалистов и специальных опытов и стала одним из моментов в многообразии факторов и аспектов общественной жизнедеятельности человека. Она обозначает новый, только еще складывающийся уровень моральной культуры человека и общества. К такому выводу склоняют следующие тенденции в общественной морали.

(А) Осуществляется переход от стихийных, бессистемных

 

[133]

форм и механизмов поддержания моральной атмосферы и отношений к сознательно-регулируемым и упорядоченным. Традиция все более заменяется сознательным решением, обычай – рациональной организацией. Моральные кодексы конкретных коллективов, этические комиссии, гуманитарные экспертизы технологий и т.п. – все это свидетельство того, что формирование и поддержание моральной культуры приобретает характер целерациональной деятельности, складывается в самостоятельную инфраструктуру.

(Б) Субъектность моральных решений от отдельных индивидов переходит к сообществам людей в рамках определенных локальностей (организаций, коммун и т.п.). При этом существенно важно следующее отличие: если индивиды как моральные субъекты действуют от имени всеобщего (общества, человечества), то сообщества выступают в своей единичности. Сообщества в данном случае ведут себя так, как если бы они были индивидами, оставаясь в пределах своей компетенции и ответственности, принимают решения, которые касаются самого сообщества и являются вполне подконтрольными ему.

(В) Предмет морального решения смещается с внутреннего устройства души на внешнее облагораживание поведения и среды. Недавно я прочитал заметку американского бизнесмена, который, приехав в Россию, столкнулся с привычными нам нравами: дорожный патруль вымогал деньги, купил минеральную воду – поддельная, пошел в ресторан – обсчитали и т.д.; и никак он не мог понять, где же знаменитые «широкая душа», «щедрость» и «высокая духовность»? Его недоумение – маленькая иллюстрация двух различных оптик на нравственную реальность.

Эти тенденции в общественной нравственности, хотя и не исчерпывают происходящих в ней существенных изменений, тем не менее дают представление о новом качестве моральной культуры, которое образует специфическую предметность прикладной этики.

8. Рассмотрение прикладной этики как качественно

 

[134]

новой стадии этики актуализирует проблему ее преемственной связи с предыдущими стадиями. Преемственная связь в данном случае, поскольку речь идет о разных стадиях одного и того же процесса, означает, что прикладная этика не может отбросить основополагающие принципы классической философской этики. Напротив, она должна вобрать их в себя, стать их продолжением. Речь идет о таких основополагающих этических принципах, как универсальность (абсолютность) морального закона и автономия воли (они известны как кантианские принципы, так как получили наиболее последовательное выражение в этике Канта, хотя в действительности являются опознавательными знаками всей этической классики и санкционированного ею образа морали; их воплощенным единством является, в частности, золотое правило). На первый взгляд кажется, что нет ничего более далекого от прикладной этики, чем эти принципы. Так ли это на самом деле? Не претендуя на полный ответ, выскажу одну существенно важную в связи с этим мысль.

Вопрос о том, может ли – если да, то в какой форме – прикладная этика интегрировать в свое содержание идеи моральной автономии и всеобщности морального требования, есть вопрос о том, могут ли эти идеи быть переформулированы на языке прикладной этики. Говоря по-другому: могут ли они быть истолкованы как такие поведенческие установки, которые находят прямое выражение в поступках? Да, могут, но только если они приобретают форму запретов, т.е. в концептуальных рамках негативной этики.

Запрет может быть универсальным, безусловным, поскольку он коренится в разуме человека, а не в особенных обстоятельствах его жизни, становится поведенческой установкой в силу решения. Он опирается на автономию воли, поскольку противостоит тем волевым импульсам, которые имеют внешнее (гетерономное) происхождение. Поэтому абсолютная мораль может приобрести реальность только в форме запретов. Она не может сказать человеку, что делать. Но она может ему сказать, чего не делать.

 

[135]

Этический и нравственный опыт человечества говорит о, по крайней мере, двух таких взаимосвязанных запретах: «не убий» и «сне лги». Гуманистическая этика не может выразить свое содержание таким образом, чтобы оно прямо сопрягалось с вполне конкретными позитивными действиями индивидов. Она говорит о любви и честности как важнейших основоположениях морали, но при этом остается открытым вопрос о том, какие конкретные поступки надо совершать в тех или иных ситуациях, чтобы следовать этим принципам. К примеру, демонстрирует любовь к ребенку мать, которая потакает капризам ребенка? Или, напротив, та, которая воспитывает его в строгости? Демонстрирует честность по отношению к другу тот, кто рассказывает всем о каком-то неблаговидном поступке последнего? Или тот, кто этого не делает? Однако гуманистическая этика может запечатлеть свое содержание в запретах, которые в практическом применении совершенно однозначны. Из запретов «не убий» и «не лги» прямо вытекает, чего не следует делать. Здесь не может быть двусмысленности. Тем самым абсолютная мораль, оставаясь всеобщей и автономной, выступает уже не в форме моральных добродетелей и правил, а в форме поступков.

При таком толковании моральная программа абсолютной этики оказывается однопорядковой с прикладной этикой в том исключительно важном и решающем аспекте, что она выступает как этика поступков. Она не только состыковывается с прикладной этикой, делая ее возможной, но и становится ее непременным условием. Абсолютные запреты очерчивают (притом предметно, практически) пространство прикладной этики, открывают для нее простор во всем неисчерпаемом многообразии воплощений. Это означает, что этически заранее санкционируются все решения – за исключением безусловных запретов на насилие и ложь, и вопрос об их нравственной приемлемости во всей конкретике определяется теми, кого они касаются, в соответствии с канонами и стилистикой прикладной этики.