А.А. Гусейнов

Двадцать лет спустя: «Где стол был яств, там гроб стоит»

// Ведомости НИИ ПЭ. Вып. 29: «Этический консилиум» / Под ред. В.И. Бакштановского, Н.Н. Карнаухова. Тюмень: НИИ ПЭ, 2006. С. 24–38.


[24]

Прежде чем высказать свои суждения о моральной ситуации в стране, хотел бы прежде всего приветствовать замысел повторения «Самотлорского практикума». Хочу также высказать несколько предварительных замечаний, призванных уточнить предмет суждений и их статус.

В выражении «моральная ситуация в стране» смущает слово «ситуация». Можно подумать, что речь идет о кратковременном (ситуативном) всплеске моральных настроений, связанных с теми или иными общезначимыми, но каждый раз конкретными общественными событиями (типа крупных терактов, громких спортивных побед, масштабных катастроф, больших политических кампаний и т.п.). К такому толкованию склоняет и сопоставление с периодом Перестройки. Тогда действительно речь шла о ситуации, хотя и длительной; Перестройка заявлялась и воспринималась как однократное общее историческое усилие народа, направленное на обновление общественного строя. Перестройка мыслилась чем-то наподобие евроремонта нашей старой социалистической квартиры. В настоящее время нет такого концентрированного общественного напряжения, которое соединяло бы большинство граждан в неких общих нравственно окрашенных ожиданиях и действиях. Поэтому речь следует вести не о моральной ситуации в стране. Более обобщенные и эпические формулировки типа «моральное состояние общества», «состояние общественной морали» были бы, на мой взгляд, более точными и адекватными замыслу проекта.

Вопрос о том, что такое общественная мораль (т.е. мораль общества в отличие от индивидуальной морали, морали личности) и как ее идентифицировать, является отнюдь не простым и совсем не очевидным. Насколько я могу

 

[25]

судить, на современном уровне обществознания можно выделить два параметра, позволяющие составить более или менее строгое, ответственное представление о морали как интегральной характеристике общества и осуществлять по этому критерию сравнение разных обществ или разных стадий одного и того же общества. Такими параметрами являются: основная направленность, характер практикуемых в обществе моральных мотивов, а также их удельный вес в общей системе мотивации поведения.

Характер моральных мотивов воплощается в иерархии целей деятельности, превалирующих жизненных ценностях. На основе этого можно говорить о различных качественных состояниях общественной морали, ее социально-исторической специфике. Существует по крайней мере два больших исторических типа нравственности, задающих определенную направленность общественным нравам и соответствующий стиль публичного поведения – аристократический и мещанский (это не единственные их обозначения, но самые распространенные и адекватные). Они являют собой две конкурирующие моральные доминанты, представленные в каждом развитом социально дифференцированном обществе. Историческое качество общественной морали определяется тем, какая из них занимает господствующее положение и задаёт тон общественного поведения. Аристократический и мещанский типы морали имеют много разновидностей, отклонений, промежуточных состояний (так, разновидностью аристократической морали была рыцарская мораль, её ответвлением – мораль богемы; разновидностью мещанской морали является крестьянская мораль, её ответвлением – пуританская мораль; в качестве примера их переплетения можно назвать моральные практики разного рода нуворишей). Аристократическая мораль ориентирована, если можно так выразиться, на сверхдобродетели; широту и предельность замыслов; мужество; щедрость, переходящую в великолепие; честолюбие, переходящее в величавость; самоутверждение личности в своём безусловном

 

[26]

достоинстве; демонстративность поведения. Мещанская мораль, напротив, ориентирована на усредненность, сдержанность притязаний; приземленность целей; умеренность; бережливость; трудолюбие; выгоду; настороженную скрытность поведения; справедливость. Эта полярность, заложенная в самих истоках европейской цивилизации в форме жизненных программ Гомера и Гесиода, пронизывала и составляла внутренний нерв всей истории её нравственного развития.

На непосредственно-интуитивном уровне различие между благородной широтой аристократического стиля и унизительной мелочности мещанского стиля улавливается и фиксируется в отношениях между людьми сравнительно легко. Значительно трудней выразить это различие на понятийном уровне, в строгой и доказательной форме. Здесь дело обстоит так же, как и со многими другими моральными феноменами (добро, зло, совесть и др.), которые каждый знает, чувствует, легко и едва ли не безошибочно фиксирует, но которые тем не менее с трудом поддаются определению. Проверенным способом идентификации аристократической и мещанской морали является выделение присущих им личностных образцов, существующих в многообразии легендарных, живых, литературных, нормативных воплощений; здесь можно сослаться на исследования Марии Оссовской(1).

Вторым, поддающимся доказательному описанию, параметром общественной морали является удельный вес моральных мотивов в общей системе мотивации поведения индивидов. Этот показатель находится в обратной зависимости к тому, что принято квалифицировать как отклоняющееся поведение. Действенность моральных мотивов можно замерять на отклонениях, нарушениях (вопрос о том, почему именно на них, мы оставляем в стороне, хотя сам по себе он интересен и для понимания существа морали очень важен): их удельный вес в мотивации поведения тем выше,

 

[27]

чем ниже показатели нравственных деструкции. Каждому обществу свойственна своя мера распущенности, имея в виду отступления от провозглашенных ещё кодексом Моисея общепризнанных моральных заповедей. Хотя отдельные действия индивидов свободны и непредсказуемы, тем не менее эти же действия, рассмотренные в их совокупности, сложенные в массовое поведение, образуют устойчивые, упорядоченные ряды, как если бы речь шла о природных процессах. Это хорошо показал Э. Дюркгейм в своем знаменитом исследовании самоубийства. Самоубийство, если взглянуть на него изнутри индивидуального сознания, является произвольным актом; это – такое действие, которое, быть может, более чем какое-либо другое, опирается на решение совершить его, воплощает в себе «самость» индивида. И в то же время оказывается, что число самоубийств в том или ином обществе – устойчивая, постоянная величина, более устойчивая, постоянная, чем колебания климата.

Общественная мораль – социологическая величина, в обоих своих отмеченных выше измерениях она обнаруживается в массовом поведении как суммарный результат разнообразных, неисчислимых сил и действий, не поддающихся в своей совокупности сознательному контролю. В своем конкретном выражении она поддаётся и подлежит изучению по преимуществу социологическими методами. Экспертные суждения о ней, даже если речь, как в моем случае, идет об экспертах, представляющих философскую этику, могут иметь только статус точки зрения, мнения. Эти суждения, претендующие на то, чтобы создать объективную картину морального состояния нашего общества, в действительности входят в саму эту картину в качестве одного из её фрагментов.

Перейдем к конкретным вопросам, предложенным экспертам авторами проекта.

1. Если оценивать моральное состояние российского общества сегодня в терминах морального выбора и по

 

[28]

этому критерию сопоставлять его с тем, что мы имели двадцать лет назад, то следует заметить, что оно является существенно иным. Тогда была Перестройка, страна находилась в переходном состоянии. И, как мы теперь уже достоверно знаем, общество переходило от одного социального качества к другому. Сейчас идет развитие на новой (новой не в смысле лучшей, а новой в смысле другой) основе. Бурный водоворот событий конца 80-х – начала 90-х годов прошлого века, особенно головокружительный на последней стадии разрушения старых государственных структур, сменился сравнительно спокойным и стабильным существованием в совершенно изменившейся социальной среде.

Мораль имеет свою логику и инерцию развития, в силу которой она, в особенности тогда, когда речь идет о моральном выборе, остается независимой от других факторов, внешних условий жизни (вспомним замечательное обобщение Аристотеля о том, что добродетельным является тот, кто умеет быть добродетельным не вообще, а при тех конкретных обстоятельствах, каковы бы они ни были, в которых он оказался). Тем не менее она вписана в общий поток исторического развития и отражает его перипетии. В частности, переходные отрезки и прежде всего те из них, которые протекают скачкообразно, резко меняют моральную картину общества. В такие периоды многократно возрастают моральные нагрузки на людей и роль моральных мотивов в общественном поведении. Это происходит потому, что ослабевает мотивирующая роль всех прочих институтов и внешних факторов, регулирующих поведение.

Переходные состояния общества вполне можно считать ситуациями морального выбора. Вместе с тем они являются исключительно важными и, быть может, самыми точными индикаторами морального состояния старого общества и прежде всего тех сил, которые выступают его разрушителями. Ситуация выбора есть всегда также ситуация вызова. Переходные состояния характеризуются резким возрастанием возможностей и расширением диапазона выбора

 

[29]

поступков и линий поведения. И так как в эти эпохи ослабевает сдерживающая роль административных, правовых и других гетерономных механизмов, решающее значение приобретает устойчивость ценностных предпочтений и внутренних ограничений поведения индивидов. В эти периоды наблюдается рост криминальных и других морально деструктивных форм поведения, происходит то, что можно назвать одичанием населения. Весь вопрос в том, насколько сильным является это одичание. Можно вывести даже такое правило: показателем нравственного уровня старого общества является мера его нравственного падения в период ломки и перехода к другому качественному состоянию.

Перестройка была, несомненно, ситуацией морального выбора. Рубеж 90-х годов конца XX века в том, что касается общественных нравов, отмечен всплеском криминальных форм поведения, проявлениями моральной вседозволенности. Однако сама степень падения, морального одичания общества была очевидно и принципиально ниже, чем в аналогичные периоды истории России (например, в период Гражданской войны начала того же века). Что касается морального состояния современной России, то оно является вполне устоявшимся во всех отношениях, в том числе и в своих моральных деструкциях; и нет никаких оснований специально выделять его как ситуацию морального выбора. Разве что можно так квалифицировать всякое сложноорганизованное общество, предлагающее разнообразный веер поведенческих возможностей.

Моральный выбор – индивидуальный и автономный акт. Тем не менее он всегда совершается в определенных условиях, которые не могут не оказывать на него влияние. Возникает вопрос: можно ли по этому признаку характеризовать социумы в целом? По всей вероятности, разные общества и страны различаются между собой с точки зрения возможностей и востребованности моральных решений. Наиболее важную роль при этом играют два фактора: вариативность индивидуальных решений, а также степень

 

[30]

зависимости делового и публичного поведения от моральных качеств индивидов. Например, современные общества по обоим этим критериям существенно отличаются от традиционных: вариативность индивидуальных решений в них многократно выше, а зависимость публичного и делового поведения от личных моральных качеств намного ниже. В российском обществе сегодня, по сравнению с советским, неизмеримо выше как диапазон вариативности поведения, так и востребованность моральных решений.

Для более конкретных суждений по данному вопросу требуются специальные и отнюдь не тривиальные исследования. Например, широко признанной и замечательной особенностью русской ментальности является её моральная окрашенность, которая имеет самые разнообразные проявления (обилие моральной и эмоционально насыщенной лексики в языке и публичной речи, милосердное отношение к падшим и даже преступникам, морализм философского мышления и художественного творчества и др.). Однако мало кто задумывается над тем, что эта особенность связана и в известном смысле является оборотной стороной природного, материального и социального неблагополучия жизни. Еще один пример сложной зависимости морального выбора от внешних условий, в которых он совершается. Известно, что эффективность правового регулирования в обществе в очень большой степени зависит от неотвратимости наказания (именно прежде всего от неотвратимости, а не от строгости). Но вот вопрос: способствует ли неотвратимость наказания, которая отвращает от преступных действий и переводит легальность поведения на автоматизм, сопоставимый с автоматизмом природных процессов, способствует ли она активизации моральных мотивов или, напротив, притупляет их?! Словом, признавая индивидуализированность поведения благом и отмечая, что с точки зрения возможностей индивидуального морального выбора современное российское общество продвинулось намного вперед по сравнению с советским и досоветским

 

[31]

периодами его истории, а также фиксируя в нём высокую востребованность моральных решений, мы должны видеть оборотную сторону этих процессов, их противоречивость. В своё время мудрый царь Соломон говорил, что во многом знании много печали. Подражая ему, можно сказать: где много возможностей, там много соблазнов.

2. Ответить на второй вопрос, с одной стороны, представляется достаточно легким и очевидным. Разумеется, речь надо вести не просто о переходе к «морали вообще», словно мы прежде находились в аморальном или доморальном состоянии, а к «одной из исторически конкретных нормативно-ценностных систем». И если исходить из принятого в социологической литературе деления последних на феодальную (традиционную), буржуазную (либерально-демократическую) и социалистическую (в другой терминологии – тоталитарную), то несомненно, что Россия предпочла буржуазно-нормативную ценностную систему. С другой стороны, такую констатацию нельзя признать удовлетворительной, ибо создается впечатление, что люди не очень рады выбору, который они сами сделали, как если бы они запутались в закоулках истории и забрели не туда, куда хотели. Разочарование в либерально-демократических ценностях стало доминантой общественных настроений (достаточно упомянуть вывод Всемирного русского собора о необходимости ограничить права человека служением добру, из чего вытекает, что сами по себе они – права человека – добром не признаются или, по крайней мере в условиях России и для России, возможна более совершенная и адекватная конкретизация идеала добра, чем либерально-демократическая практика прав человека). На мой взгляд, требуется переосмыслить, составить более конкретное представление о моральных основах современного общества западного типа, чтобы выяснить, почему оно, это общество, не получает моральной санкции (по крайней мере безусловной моральной санкции) в российском общественном сознании.

 

[32]

Пытаясь двадцать лет назад диагностировать направление нравственных изменений советского общества, начатых Перестройкой, я писал в «Самотлорском практикуме»: «Общее направление, исторический вектор происходящих в этой области бурных, порой драматичных, изменений можно определить как движение от жесткой нормативности к большой свободе индивидуального выбора, от общинно-экстенсивных к личностно-автономным формам поведения... Мы совершаем один из последних, решающих скачков в сторону личностной автономии, имея перед собой опыт развитого буржуазного индивидуализма, нравственно-разрушительные следствия которого, если не перевешивают, то вполне соразмерны его позитивным сторонам. Задача поэтому состоит в том, чтобы, двигаясь в сторону личностной автономии, не деградировать в буржуазность, мещанство, индивидуализм. Способностью двигаться в этом никем еще не изведанном направлении как раз будет определяться нравственный потенциал, а в известном смысле и историческое оправдание Перестройки». Прошедшие годы показали, что мы не смогли «перехитрить» историю и воспринять несомненные достоинства буржуазной цивилизации, отбросив столь же несомненные ее недостатки. Исторические результаты Перестройки опрокинули замыслы её участников, в значительной части оказались прямо противоположными ей. Это относится также, и даже в первую очередь, к нравственным ожиданиям, которые с ней связывались. Как говорится, жизнь все поставила на свои места. Оказалось, что личностная автономия какими-то не всегда видимыми, но очень прочными нитями связана с частнособственническим индивидуализмом, а экономические успехи и благополучие буржуазного общества – с буржуазностью.

Мораль буржуазного общества обычно обозначается как автономно-индивидуалистическая, в отличие от общинно-коллективистской морали традиционного общества. Понятие индивидуализма (ему в данном случае не придается никакого оценочного смысла; речь идет только о том, что

 

[33]

индивид берет на себя всю ответственность моральных решений и что автономия личности занимает исключительно высокое место в системе общественных приоритетов) действительно выражает специфику буржуазной морали, но не исчерпывает её. Необходимо его дополнить, более строго и точно обозначив саму форму индивидуализма, которая соответствует буржуазной эпохе и выражает её дух. Выше уже говорилось о противостоянии аристократизма и мещанства. Подчеркивалось также, что социально-историческая целостность общественных нравов определяется тем, какая из этих двух доминант является господствующей и задает общий нравственный тон эпохе.

В возникновении капитализма огромную роль сыграла мещанская мораль в форме протестантского этоса. Именно победа протестантского этоса с его духом служения, трудолюбия и бережливости над аристократическим этосом, культивировавшим своеволие, праздность и расточительность, стало жаром, разогревшим «топку» капиталистического локомотива. Это важное открытие Макса Вебера часто и совершенно необоснованно истолковывается таким образом, будто мещанский этос непременно побеждает по мере того, как возникает историческая необходимость перехода к капиталистическим формам хозяйствования или, что является несколько измененной формулировкой той же мысли, будто перестройка экономики на капиталистически-рыночных основаниях непременно приводит к господству мещанской морали. На самом деле ни того, ни другого не происходит. Победа протестантского этоса в ряде стран имела свои собственные, до конца не проясненные причины и не была вызвана собственно хозяйственными, экономическими факторами. Она скорее совпала с зарождением капитализма и стала одним из мощнейших его стимулов. Можно вообще сделать предположение, что победа мещанского этоса на севере Европы, перестроившая всю духовную жизнь общества и положившая начало капиталистической цивилизации, была единичным и, как всё единичное,

 

[34]

случайным актом. В других цивилизациях, как и в других (католической и православной) частях европейской цивилизации, такого качественного переворота в пользу мещанской морали не произошло. Это, разумеется, не может остановить экспансию самовозрастающей и саморасширяющейся рыночной экономики, блокировать процессы модернизации, заимствование социальных, научных и других технологий капиталистической цивилизации, но тем не менее порождает сложные процессы в духовной сфере.

Возвращаясь в свете высказанных суждений к нравственному состоянию современного российского общества, можно отметить, что оно, особенно в тех своих проявлениях, которые связаны с разочарованиями в либеральных ценностях потребительского общества и чаще всего фиксируются как кризис идентификации, характеризуется неготовностью, нежеланием принять мещанский этос как моральный эталон и образец. Я бы сказал так: мещанский этос в чем-то глубоко чужд российской ментальности. Он, конечно, представлен в ней, занимает свое прочное место (чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать дореволюционную купеческую литературу и литературу советских шестидесятников), но не может рассчитывать в ней на господство. И дворянский этос, и советский этос, которые задавали нравственные ориентиры российского общественного сознания последних двух веков, были антимещанскими (антимещанскими и в историческом, и в нормативном содержании этого понятия). Да и православный этос, пронизанный глубоким мистицизмом и разветвленной обрядностью, отстоит от мещанского идеала еще дальше, чем этос католический. То, что именуется кризисом российской идентичности, имеет много причин; и одной из них (притом достаточно важной) является внутреннее сопротивление российской ментальности мещанскому идеалу (мещанству как идеалу), который идет к нам с Запада и навязывается вместе с его ценностями. Так обстоит дело. Может быть, это хорошо. Может быть, это плохо. Я бы не взялся судить.

 

[35]

Здесь, по-видимому, действует какая-то глубинная историческая сила, которая схватывается на интуитивном уровне, не поддается строгому определению. Могу только предположить, что мещанский идеал противоречит как масштабам России, так и ее амбициям. Волка, петуха можно поместить в клетки, а для медведей, слонов даже в зоопарках сооружают вольеры.

3. Для того чтобы установить «болевые точки», не нужны ни специалисты, ни эксперты. Они, «болевые точки», обнаруживают себя сами тем, что болят. Как индивид относительно своего тела безошибочно определяет, где у него болит, так и гражданин хорошо чувствует боли общественного организма. Любой, кому в наших сегодняшних условиях приходилось обращаться в суд, знает, что это – почти пустое, безнадежное занятие, что цена сопряженных с этим издержек всякого рода намного выше даже успешного исхода дела, который сам по себе не гарантирован справедливостью притязаний. Каждый, кому приходилось обращаться в государственные органы, знает – они коррумпированы. Коррумпированы часто в буквальном и почти всегда в том широком смысле, что сидящие там чиновники думают больше о себе, чем о деле, которым они заведуют. А разве не чувствуют «боли» родители, чьи дети поступают в школы и вузы? Я привел примеры (а их можно умножать и умножать) тех «болей», которые при всем разнообразии порождавших их причин и форм выражения имеют между собой нечто общее – они бы не возникли или были бы легко сняты, если бы у того, у кого «заболело», было достаточно денег. И здесь нужны специалисты, эксперты, ибо речь идет о том, чтобы правильно установить диагноз.

На мой взгляд, причина многих вопиющих деструкции общественной морали (коррумпированность, криминализация общественной жизни, вседозволенность, проституция и т.д.) состоит в том, что рыночная экономика вышла из берегов хозяйственной жизни и залила, затопила все сферы общества, в том числе публичное пространство. Деньги

 

[36]

получили абсолютную власть. Они стали решающей силой даже там, где им вообще нет места. У нас часто употребляют выражение «дикий капитализм». Правильно. А в чем его дикость? Вот вопрос! Он не просто в криминальных методах. А в том прежде всего, что он, капитализм, не сознает своих собственных границ. Тезис о решающей роли экономики принадлежит марксизму. Но даже самые вульгарные его версии не придавали экономике такого значения, которое она приобрела в общественном сознании и общественной практике современной России.

Долларовый тоталитаризм – так можно определить основную угрозу общественной морали. Он является также испытанием моральной стойкости людей и в этом смысле задает некую типовую ситуацию выбора, когда моральная позиция выражается в способности отказаться от предложений, от которых, говоря словами героя одного известного фильма, нельзя отказаться.

4. Из ответа на предыдущий вопрос следует – очень важно, чтобы разные сферы и формы общественной жизни выработали способы нравственной самозащиты своей адекватности от долларового тоталитаризма, рыночной стихии в целом. В этом смысле мне представляется весьма перспективным то, что именуется прикладной этикой. В моем понимании это и область знания, и нравственная практика, которые существуют в единстве как две стороны, два аспекта одного и того же процесса нравственного упорядочения и возвышения форм жизни.

Развитие этико-прикладных знаний и практик – длительный процесс исторического масштаба. Он имеет много аспектов и зависит от многих факторов. Одним из них является его адекватное осмысление в контексте и сквозь призму философской этики. В частности, необходимо дать ответ на вопрос о том, что происходит с моральным абсолютизмом и универсализмом, когда сама мораль приобретает форму прикладной этики. Образ морали в том виде, какой он имел в классической этике и получил преимущественное

 

[37]

закрепление в культуре, держался на том, что существуют универсальные моральные истины, и носителем их является автономная личность. Прикладная этика исходит из иных, чтобы не сказать противоположных, представлений: она рассматривает мораль в её вполне обозримой, контролируемой ситуативной конкретности и как коллективную практику. Означает ли всё это, что Платона и Канта можно сдавать в архив? Нет, конечно. Но это несомненно означает, что необходимо дать новое толкование автономно-абсолютистским притязаниям морали, которое не только бы не закрывало дорогу прикладной этике, а получало бы в ней свое развитие и дополнение. Мне кажется, что концепция негативной этики (раскрывающая особую роль запретов и негативных поступков в морали), которой я увлечен в последние годы, способна решить эту задачу. Станет ли это личным «взносом» в «банк» теоретико-мировоззренческих идей? Может быть, и станет, если «банк» не лопнет.

5. Дополнительный вопрос. Теология проводит различие между грехами обычными и смертными. Не могли бы Вы по аналогии выделить среди негативных явлений в области общественной морали современной России такие, которые являются смертельно опасными?

Это – ксенофобия: дискриминация (часто насильственная) людей на расовой, этнической, национальной и религиозной основе. Она – больше, чем выражение дремучего варварства, она является рудиментом эпохи каннибализма. Если мораль считать зенитом культуры, то ксенофобию можно назвать её надиром. Она деформирует личность, пробуждая в ней самые тёмные зоологические инстинкты. И она подрывает общественную мораль, несет в себе угрозу целостности страны. В природе существуют такие проявления на грани перехода от живой материи к мертвой, которые своим видом вызывают ужас и инстинктивное отвращение (обнаженные раны, разложение трупов и т.п.). Нечто подобное можно наблюдать и в области нравов. Ксенофобия из этого ряда.

* * *

[38]

Сравнение состояния общественной морали в России сегодня и двадцать лет назад не дает оснований для оптимизма. Это объясняется не только тем, что речь идет о разных фазах и формах общественного развития. К пессимизму склоняет сама точка обозрения, которая задана проектом нового «Самотлорского практикума», – повторить через двадцать лет один и тот же (или весьма схожий) опыт этического анализа эпохи. «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей», – сказал наш Поэт. За эти годы было, конечно, не только плохое, было и много хорошего. Однако особенность этического взгляда на мир состоит в том, что он не столько радуется хорошему, сколько печалится плохому. Более того, моральная оценка, особенно когда она имеет форму самооценки, исходит из парадоксального принципа: чем лучше, тем хуже. Разве мы не знаем, что чем нравственно лучше, совершеннее человек, тем более недостойным и греховным он себя считает?! Почему по-другому должно быть тогда, когда мы говорим об обществе?

Наш пессимизм относительно общественной морали в сегодняшней России – не только следствие неосуществившихся надежд периода Перестройки. Хочется думать, что он еще свидетельствует о возросшей нравственной зрелости, о более трезвом взгляде на самих себя.

 

 


(1) Оссовская М. Рыцарь и буржуа. М., 1988.